Лист

Если слушать Карла Таузига с закрытыми глазами, кажется, что воскрес юный Лист. (...). Увы, преждевременная смерть рано уносит и этого талантливого пианиста — когда ему всего тридцать лет.

Байрейт — это неизменная вечность. «Кольцо», «Тристан» и «Майстерзингеры» — единственно возможное совершенство для прошлого, настоящего и будущего.

- Порою наши обязанности перерастают нас. Обязанности, от которых не убежишь: семья, дети...

- Боже, каким интересным рассказчиком оказался этот человек (Вагнер): он владел не только пафосом Риенци, но и драматической страстностью Тангейзера и артистизмом комедианта.

Почта приносит маленький свёрток — в нём ноты и письмо от незнакомого молодого чеха, Бедржиха Сметаны. «...Прошу Вас: примите моё посвящение и тем самым сделайте возможным это издание. Ваше имя — пропуск к публике. Ваше имя — фундамент моей будущей удачи... Умоляю Вас, не откладывайте ответа...»

Лист отвечает незамедлительно.
«...Посвящение Ваше принимаю и ноты уже отослал в издательство».

(Ференц Эркель - основоположник венгерской национальной оперы). То, что вчера ещё было мечтой, стало действительностью: венгерская опора родилась.

- Наш Петефи, может быть, крупнее и смелее многих всемирно известных поэтов. Да что толку? Язык, который ему дан, как свинцовый груз тянет его к земле, но даёт ему взмыть над просторами Европы. Кому придёт в голову выучить нашу азиатскую речь специально, чтобы насладиться поэзией Петефи?

Он (Лист) добрался до Бонна, где близились к осуществлению великая мечта и страдание всей его жизни — памятник Бетховену.

Невозможно противостоять его умению заворожить слушателей своими рассказами. Вагнер с какой-то удивительной гениальностью строит своё повествование...

Он (Лист) не только гений игры на фортепиано, но и удивительный человек — мастер светского разговора и сверкающего юмора.

Многие говорили о его феноменальной памяти (он знал наизусть чуть не всю мировую музыкальную литературу), о том, что он мог играть в любом стиле. Другие безуспешно пытались сравнивать Листа с его великими современниками, но не находили соответствующего мерила.

Там, где от него ждали показной бравурности, он исполнял Бетховена или Баха, потому что хотел не только удивить слушателей, но и возвысить их.

Исполняя великих классиков, публику не сразишь музыкальными фейерверками. И он (Лист) покорял её теперь тем, что не только исполнял, но и показывал, как одна тема в шедевре тесно смыкается с другой, как мелодии вступают в противоборство, драматическую борьбу друг с другом и как в конце концов утихает этот бой.

Теперь Ференц всё охотнее играет большие, классические произведения, требующие необычайного напряжения, отдачи не только исполнителя, но и публики. Здесь не ослепишь слушателей взвивающимися к облакам форте «Хроматического галопа», здесь нужно нечто совсем иное — ясную, чистую, точную музыкальную речь.

Плох тот актёр, которым, увлечённый своим громовым голосом, не умеет делать разницы, одинаково читая Шекспира и Мольера, Софокла и Мюссе. Владеть собой — это стало теперь характерной чертой Листа.

Шли годы, и, по мере того как успех становился всё привычнее для Листа, он тоже всё отчётливее понимал, что ...одна сила звука нужна, когда играешь Баха, и совсем другое форте желательно для Шопена, и если нет предела фантазии, когда исполняешь Паганини, то необходима строгая простота, когда на рояле звучит Скарлатти.

Гейне с известной желчью допытавается у редкого гостя Ференца, в каком новом тупике тот опять очутился? "В сенсимонистском тупике Вы уже побывали, - говорит он. - Сейчас Вы, кажется, забрели в такой переулок, где в моде болтовня ханжей - священников".
Ференц отвечает по обыкновению резко: "Вы сами тоже бродите по таким же темным переулкам, как и я. Но я хоть верю в то, что в конце концов отыщу правильный путь".

Брачный договор граф Шарль д' Агу заключал с большой осмотрительностью. Сражения между адвокатами двух семей заняли больше времени, чем то, которое он посвятил ухаживанию за Мари Флавиньи. Ничего не поделаешь: джетельмену с головы до ног нужна уйма денег, и жениться он может только так, чтобы ему был гарантирован джетельменский образ жизни.

У Листа, как и у других сынов его века, нет и минутного сомнения, что великие творения могут рождаться лишь в огне адских мук. И это не мода. Это входит в этику духа того времени.