Мулей

Дивно, як одна туга може змінити іншу. Туга Ентоні за жіночністю переходить у мою тугу за смертю. Кожне слово пісні для мене означає щось зовсім інше, ніж для нього. Це так, ніби мій мозок абстрагується від змісту і перераховує все в іншу валюту. Певний обсяг однієї туги дорівнює такому самому обсягу іншої туги. Тугу можна конвертувати, як комп'ютерний файл. Ніщо не зникає просто так. Змінюється хіба що мінус на плюс. А обсяг туги - константа.

Метрвим листи не пишуть. Я знаю. Мертвим не можна писати.

Нет ничего проще, чем разыгрывать из себя загадочную художественную натуру. Истинные же творцы ничего не разыгрывают — они просто созидают, они не делают из этого рекламной кампании.

Смысл слёз в том, чтобы тебя утешали.

Я больше не могу пользоваться словом "мулей", потому что тех, с кем мы так говорили, нет.

Когда человек быстро и долго бежит, тратя при этом много энергии, мозг постепенно отключается. Мысли становятся тусклыми и безвредными. Другими словами, те, кто бегает, от чего-то убегают. Это люди с проблемами. У людей, бегающих много, их больше, чем у тех, кто бегает мало. Пока они бегут, все в порядке. Стоит остановиться, проблемы возвращаются.

Нет ничего проще, чем разыгрывать из себя загадочную художественную натуру. Истинные же творцы ничего не разыгрывают - они просто созидают, они не делают из этого рекламной кампании.

Я попросила Кшиштофа выложить плиткой текст. «Меньше пиши, больше живи». Так написано.

Говорят, что мы используем мощность нашего мозга только на несколько процентов, не знаю, правда ли это, но я убеждена, что мы совершаем лишь малую толику тех движений, для которых создано наше тело.

Всякий день состоит из множества движений, мыслей и порывов. Некоторым образом мысль — тоже движение. Просто неразличимое. Но в голове что-то сдвигается. Сигнал посылается и возвращается.

И в конце концов мне пришлось наврать, что я купила игрушку в подарок девочке, которая внезапно заболела и не может больше играть и вряд ли доживет до конца недели, для пущего эффекта я несколько секунд смотрела на него своими ланьими глазами, и он конечно сломался, взял и долго благодарил.
Но грустно, что приходится врать, чтобы сделать доброе дело. Так не должно быть. Но строго говоря, это ведь не совсем ложь. К сожалению.

Я навострилась казаться не тем, кто я есть, и это одна из причин, по которым мне не хочется дольше быть.

Неужели я должна мучиться неизвестно сколько лет только потому, что когда-нибудь, если отчаяние вдруг отпустит меня, возможно, я стану хорошим и добрым человеком? Кто вправе требовать этого от меня? Я живу здесь и теперь. И только это вполне определенно, и только это считается.

Психогейр сказал, что нельзя отказаться от домашних животных только потому, что они умирают, но он у не прав, я думаю. Человек не должен заводить себе животных. А тем более родных. Потому что слишком больно, когда их вдруг раз — и нет.

Преимущество беспрерывных стремительных путешествий, вот как я летаю последнее время, состоит в том, что человек теряет себя. Меня это очень устраивает. Я себе не нужна.

Зато я ничего не боюсь. Ни разу не испытала страха после того, как мама, папа и Том погибли. Меня пугает только возможность жить дальше и чувствовать себя так, как сейчас.

Но меня тянет прочь от земли. В воздух. Мне кажется, что там я почувствую себя дома. Главное — прочь от земли.

Я спокойно отношусь к тому, что Норвегии в этот раз досталось меньше медалей, чем обычно. Нам даже полезно, чтобы нас обошли и мы наконец поняли, что выигрывать — не типично норвежская особенность.

Я спросила главврача, нельзя ли мне остаться хотя бы до конца Олимпиады, и он с ходу ответил нет, даже думать не стал. Конечно, его интересует только внешнее, тело и его функции и отправления, а как у человека на душе — на это им начхать. Меня это потрясло.