Цитаты из книги Печальные тропики

Мне нужно было погрузиться в мир ислама, чтобы понять, что французское мышление находится в опасности. Признаться, я испытываю горькие чувства по отношению к мусульманскому образу мыслей, поскольку теперь я не могу не думать о том, что Франция стоит на пути к исламу.

Понятие религиозной терпимости мусульмане вкладывают иной смысл: это постоянное преодоление самих себя.

Чтобы познать все величие этой цивилизации, надо побывать в Агре. Можно подолгу рассуждать о Тадж-Махале...

Джама-Масджид – знаменитая мечеть XVII века, она восхищает европейца куда больше прочих сооружений, не только благодаря архитектурным достоинствам, но и особенностями цвета, очевидно, что ее замысел полностью отвечал конечному результату – это было гармоничное сооружение. Заплатив 400 франков, я посмотрел на старинные издания Корана, на волос из бороды Пророка (он лежал среди лепестков роз на дне стеклянной шкатулки, к которому крепился с помощью капельки воска) и на его сандалии.

«Золотой век, который слепое суеверие поместило позади нас (или перед нами), находится в нас». -(Руссо).

Мысль Руссо опередила время, философ понял, что между теоретической социологией и научно-исследовательскими экспедициями не должно быть разрыва.

Этот философ (Руссо) недооценен в наши дни, его работы недостаточно известны, он незаслуженно позабыт и подвергся нелепым обвинениям за то, что прославлял естественное состояние человечества, хотя он утверждал обратное.

Руссо – наш учитель, наш собрат, мы оказались так неблагодарны по отношению к нему; каждая страница этой книги могла бы быть посвящена этому философу, но подобное выражение признательности недостойно памяти великого человека.

«Остерегайтесь того, кто пришел установить порядок», – писал Дидро, это был один из его принципов.

(...). Недостатки общего характера просто ничто в сравнении с социальным людоедством, к которому мы сами причастны.

Из области американистики: ее открытая рана – общество ацтеков.

Необходимо признать, что в бескрайнем море возможностей каждая цивилизация совершает свой собственный выбор; каждое общество уникально, все вместе они стоят друг друга.

Некоторые любят Шопена, потому что они не знают последующей эволюции музыки, но там, где они любят от ограниченности, я люблю от полноты. И теперь, чтобы музыка по-настоящему взволновала меня, достаточно лишь тонкой мелодии, предчувствия, намека.

Совершить путь от Шопена до Дебюсси не менее трудно, чем наоборот. То наслаждение, которое доставляла мне музыка Дебюсси, я нашел теперь в другой форме – в музыке Шопена: в ней был скрытый намек, неопределенность. Предельная сдержанность мелодии раньше не давала мне этого понять, я предпочитал более открытую выразительность. Я добился определенных успехов: я смог оценить простую красоту более старого композитора, неведомую тому, кто еще не знаком с Дебюсси.

После путешествия в каменный век, к индейцам намбиквара, посетив племена тупи-кавахиб, я оказался не то чтобы в XVI, но, бесспорно, в XVIII столетии, каким он представляется в небольших портах Антильских островов или на побережье… Я пересек целый континент. Но близкое окончание моего путешествия я почувствовал, вернувшись из глубины времен.

Тяжело наблюдать, как исчезают элементы быта умирающей культуры.

День за днем я собирал крохи прекрасной, некогда поразившей Европу культуры, которая угасала на правом берегу верхнего течения Машаду. Казалось, что как только я уеду, она исчезнет совсем.

В отличие от паринтинтин, у тупи-кавахиб есть слово для обозначения табака – «tabak», то есть такое же, как у нас, производное от древних наречий Антильских островов и, очевидно, карибского происхождения.

Тупи-кавахиб, как и их родственники из племени паринтинтин, не выращивают и не употребляют табак. Наблюдая за тем, как мы распаковываем наш запас веревочного табака, вождь деревни воскликнул с усмешкой: «Ianeapi!» – Это дерьмо!» В отчетах комиссии Рон-дона упоминалось, что во время первых контактов туземцы были так раздражены присутствием курильщиков, что отбирали у них сигары и сигареты.