Хроники любви (рецензия delulu)
Когда я прохожу мимо больничного, одинокого забора, то, по привычке из детства, прижимаюсь лицом и руками, к его тёмным, прохладным решёткам: в этом есть даже своя польза: если болит голова, или… судьба. Если так простоять пару минут, блаженно зажмурившись и улыбаясь, как на день рождении, когда к тебе пришло множество забывших о тебе, и несуществующих друзей и любимая твоя, с которой ты давно расстался, то.. прилетят санитары на мётлах и заберут тебя, и быть может даже подарят мороженое, со вкусом губ одной московской красавицы, а если это пятница, то, быть может, даже поцелуют тебя в плечо. Шутка. Такого мороженого, к сожалению, нет, даже в Москве. Смуглый ангел, хочешь грустно улыбнуться? Вчера я снова тосковал по тебе и купил смуглое мороженое (крем-брюле), в память о тебе (да, у меня странная память и.. странная тоска по любимой женщине), и решил усовершенствовать его, сделав его со вкусом… твоего милого лона.
Я ощущал себя лунатиком-алхимиком: голый и счастливый, я стоял возле ночного окна и лизал мороженое, зажмурившись (как на дне рождении), а на подоконнике сидел Барсик, и его вечно удивлённый розовый носик был перепачкан в мороженом. Два лунатика, влюблённых в смуглого ангела на 23-м этаже.. Знаешь, что самое странное? Не так уж и много ингредиентов нужно для этого мороженого с нежным вкусом твоего милого лона. Может мне свой бренд сделать? Для мужчин с разбитым сердцем? Я назову мороженое твоим милым именем. Все мужчины Москвы будут ходить по улице и лизать…. …..Ю.
Всего то и нужно: капнуть клубничного сока, и пару слёз. И провести лепестком розы… по губам (своим). Верлен бы оценил моё мороженое. Ах, если бы такое мороженое подавали в больницах, ангелы в белых халатах.. Так вот, если так простоять пару минут, прильнув к тёмной решётке больницы (можно даже без мороженого!), то покажется, что все чуточку больны, за этой решёткой: и вон то бредящее облаками и осенней листвой, окошко на третьем этаже, и вон та кошка на клёне, которая быть может думает, что она — синичка, и вот этот дворник с метлой, похожий на Верлена, а вон тот грач, важно вышагивающий по травке, вообще — опасный и наголову отбитый псих. Даже его сложенные крылья похожи на невероятно стильную чёрную смирительную рубашку от Армани.
Верлен начинает свои больничные хроники — с умерших поэтов. Умер молодой поэт — Эжезип Моро. И в его честь назвали улицу. Табличку прибили. Словно распяли, над окнами и суетой прохожих. Шекспир что-то напутал: мир — не театр, а — больница. Может даже — дурдом. Это ужасно: жил себе поэт, страдал, нуждался, над ним глумились, его отвергала жизнь, любимая, друзья, печать.. И вон, он умер, его на миг вспомнили, повесили (табличку, разумеется), и снова забыли. Словно его и не было. И люди проходят под табличкой по его улице и даже не знают уже, кто это такой, и лишь свет осенний и листва, нежно ласкаются к этой табличке.
Интересное чувство: ночь, я у окна листаю стихи умершего поэта, о котором никто не знает в России, о котором уже давно не помнят во Франции (быть может я один на всей планете в этот миг читаю его стихи. Ощущение чуточку апокалиптические, словно умер мир и я лечу где-то над землёй, на орбитальной станции, с Барсиком, и читаю этого забытого богом поэта). Читаю его на своём ломанном французском, больше похожем на одинокий и заикающийся вечерний фонарь в глубине московского парка, фонарь, возле которого летает не менее одинокий светлячок, тоже, словно бы заикающийся и перепуганный, и вот они словно бы прижимаются во всполохах тьмы друг к другу, как… загнанные и бесприютные любовники. В этот миг, Барсик робко лижет мою правую ногу.
Господи… это вроде бы забавно, но хочется плакать от этого нежного русского ада, от этих больничных хроник любви! Я, почти голый, стою у ночного окна и листаю богом забытого поэта, тоскую о самой прекрасной женщине на земле, Барсик лижет мою ногу, а по лицу у меня блестят слёзы.. Смуглый ангел, знаешь что такое рай? — Ты, неземная, стоишь у ночного окна, в белых трусиках, читаешь Верлена, а твой щеночек лижет твою ножку, и этот щеночек — я!!! После смерти… Забавно, правда, как похожи между собой ад и рай? Всё дело в пунктуации счастья и боли.
Верлен находит чудесный образ, как и положено, «проклятому поэту» — он говорит, что для поэтов, кто никогда не делал уступок обычаям толпы, вполне естественен такой исход: больница, забвение. Так же естественно, как для солдата — госпиталь. Так и хочется сказать: господи, ты видишь, где прозибает твоё воинство, кто славит твою красоту, кто не отрекается, как Апостол Пётр, от тебя, от малейшего раненого атома твоей красоты, воскрешая её в увядшей былинке, в чумазом котёнке, в интимной красоте женщины, цветущей как райский сад: сиренью и розами…
И вот, за это служение тебе, господи, которое не менее сакрально, чем служба священников; поэтам, воинству твоему самому верному — назначен один удел: больница и забвение.. в сердце женщины. Наверно потому, что твой верный воин, не отрёкся от божественной красоты женского тела, даже под пытками этих инквизиторов и чудовищ: морали и норм толпы, для которых красота женщины, интимная красота, — это грех и ад. А для поэтов — это причастие и Слово божье. Это гонение на веру… в любовь, какого не было со времён начала христианства; ты слышишь, господи, что творят эти чудовища на земле, во имя твоё? Распинают любовь.. с улыбками.
Верлен перечисляет поэтов, рано умерших, отверженных. Словно это мученики поэзии и любви, словно это — норма. И вспоминает Евангелие: «Нищие всегда будут среди земли». Как там в Евангелии? Царствие небесное — у нищих духом. А люди стремятся к сытости счастья, судьбы, веры, любви.. и сердца их обрастают жиром. Поэты, словно вестники рая, протягивают в своих опалённых ладонях — красоту рая, словно бы говоря: вот, мы огнём своей судьбы искупили грех жизни, берите и радуйтесь божьему раю! вот, простая серая веточка, и эта, раненая звездой, тёмная лужица, и улыбка этой одинокой проститутки, и интимная красота женщины… во всём этом — бог, красота и рай. Нет греха больше! Давайте обнимемся и будем жить в любви! Но нет.. приходят чудовища морали и толпы, и своим смрадом увечат красоту, говорят о грехе, и снова распинают красоту и поэт висит в синеве.. пусть и в виде таблички.
Интересно, в сердце женщины, бывшие любимые, так же висят? Есть ли в сердце женщины — улица Александра? Афанасия? Дормидонта? (не смейтесь, может речь идёт о простой греческой девушке). Сказать или нет… ад, который скрывают даже от себя — женщины? Скажешь им такое в лицо — тут же окажешься в больнице. Получишь пощёчину — крылом. Не знаю, есть ли такое у мужчин. Об этих чудовищах я мало что знаю: я по природе, более близок к клёну и осеннему дождю, августовской травке в поле, чем к мужчинам.
Если такое говорить женщинам, то нужно вручить им.. ящик мороженого и букет цветов. И … букет котят. Чтобы руки были заняты и сердце и взоры и сердце и.. крылья. И пока женщина в облаках, ты говоришь ей Это и.. скуржопившись у её ног, словно она замахнулась на тебя веслом крыла, ждёшь, её реакцию. Так я порой жду некоторых твоих писем, смуглый ангел: блаженно-неизвестно, что прилетит в лоб: туфелька, лепесток розы, поцелуй, лопата, крыло, улыбка, стрела, лопата, валенок, перепуганный таец (бог знает, где ты всё это берёшь, любимая).
Речь идёт об адском эвфемизме любви. Почти — ласковой эвтаназии любви. Как у Верлена, людям, по сути, плевать на поэта, но нужно пощеголять в маске человечности: вспомнить о поэте, погулять на банкете, в честь открытия «таблички», повесить поэта в синеве, и.. забыть о нём навсегда. Я просто размышляю наедине со своим Барсиком, чокаясь с его удивлённым носиком: скажи мне, милый, может так и у женщин? Не у всех, разумеется. Может мужчины висят в их вечереющих сердцах, как эти таблички? Просто им больно признать.. что любимый — умер в их сердце. А так, словно бы соблюдёно приличие и можно раз в год, романтически подойти к такой табличке и погрустить, прочитать полустёршуюся надпись: Александр Синичкин. Эта улица женского сердца — принадлежит Александру Синичкину. На этой улице заикается фонарь, летают синички, как огромные, райские бабочки, и одинокий дворник, в жёлтых латах, как рыцарь осени, обнял клён и плачет о чём-то.
Верлен интересно описывает своё «новоселье» в больнице. Он вошёл в палату, а там, на кровати, покрытый простынёй, лежит труп. Поэту дадут кровать — ещё не остывшего трупа, если так можно сказать. Верлен намекает, что он чуточку приврал и кровать ему дали другую. А может не приврал? Может просто он увидел ретроспективно, свою — смерть? «Так души смотрят с высоты, на брошенное ими — тело…» Вспомнилось, как в детском с-аду, я испытал экзистенциальный кошмар. Мы играли в салки. Я догнал мальчика в комнатке, и просто шёл к нему с улыбкой, (он никуда уже не мог деться), он неудачно развернулся, в попытке убежать и упал и до крови разбил себе голову. Как и полагается детям, всю вину он переложил на меня. Почти ссора влюблённых и вина влюблённых: если бы я догнал и осалил его сразу, то он не разбил бы голову. Но я старался быть чутким и не «загонять как зверя», мальчика. И всё равно.. как и в любви порой, остался навеки виновным.
Он лежал в постели, с перебинтованной головой. Вся подушка была в крови. За ним ухаживала воспитательница.. его тётя. Словно демон, она метала на меня грозные взгляды, и говорила ядовитым шёпотом: ты будешь спать на этой окровавленной и влажной подушке, на этой постели, в крови. Похоже на жуткую.. репетицию любовных отношений, подготовку к взрослой любви, где ты можешь стать виновным просто потому — что улыбнулся, что твоя судьба и крылья, улыбнулись навстречу любимой. Я ждал, как смертной казни, ждал Достоевский — послеобеденного сна. Бродил во дворике, прощался с клёном милым, синичками, солнцем: я знал, что моё сердце разорвётся от ужаса, если меня положат в окровавленную постель, на красную и прохладную от крови, подушку.
Но ещё больнее было сносить ложь — что это я разбил голову мальчику. Все замечали разбитую голову мальчика, все жалели его, но никто не замечал моего разбитого сердца, которое кровоточило не меньше: я был для всего садика, и для детей и для взрослых — чудовищем. Надо ли удивляться, что в тот день.. словно странный заключённый в синих шортиках и с зелёнкой на коленке, я убежал из садика? Я словно умер… оставив самую странную «посмертную записку», которой бы улыбнулся Верлен, сказав: это твой первый стих, Саша.
Записка была такая: на земле, возле клёна и травки (милый блик судьбы: я словно предчувствовал, что мою любимую будут звать — Травка), я палочкой нарисовал — птицу, котёнка раненого, с приподнятой лапкой (правда, он был похож почему-то, на загрустившего слонёнка), и сердце в облаках. Словно это письмо — травке, или клёну, или всему человечеству. Искали меня с милицией, словно беглого и жутко-опасного преступника. Я искренне думал, что в меня будут стрелять при задержании, и потому я оказал довольно жёсткое сопротивление. Правда, милиция почему-то смеялась над бледным мальчиком в слезах и в синих шортиках, с палкой, прижатого к стене в богом забытом дворике на окраине мира.
Вот думаю.. рассказать ли о развратном (21+) описании на полторы страницы, у Верлена, от которого многие поморщатся? Эх, была не была — расскажу (зажмурясь, как при репетиции дня рождения). Для меня, самый жуткий разврат во французской литературе, когда писатели, со сладострастием окунаются с головой в описания… еды и политики. Тут французам нет равных. Под их пером это и правда, какой-то нравственный и скучный разврат. Так что, лучше я расскажу про шляпку.
Верлен бесподобен в своём описании шляпы. Только французы могут так нежно подойти к шляпе.. словно бы пригласив её на вальс: он сравнивает свою шляпу — то с жгучей брюнеткой, правда, хлебнувшей горя, с промятинами в тулье, то… сравнивает с тёмным нимбом святого. Дождь. Я иду по улице с зонтиком и мысленно разговариваю с Верленом, рассказываю ему о самой прекрасной женщине на земле, живущей в далёкой Москве, на 23-м этаже, чуть левее пояса Ориона. Надо мной — зонтик. Я мысленно говорю Верлену: смотри, милый — это мой нимб, тёмный и огромный, слегка покосившийся и поистрепавшийся нимб: одна спица вылезла сбоку, возле виска, словно серебряный, лунный луч мысли моей о смуглом ангеле. Моя обнажённая мысль-непоседа, вырвавшаяся из больницы моей бедовой головы. Однажды на эту спицу села каряя бабочка. Это было чудесно, как стих, написанный дождём.
Так мы шли по улице: я, призрак Верлена и дождик, и по очереди читали стихи о чудесном носике на 23-м этаже. Это было похоже на какой-то нежный и странный рай: я… лизал мороженое, имени моей любимой и её милого лона. Призрак Верлена лизал мороженое, и… чего греха таить: дождик, лизал мороженое. Одно на троих. Это был самый нежный разврат в раю, которому бы улыбнулся даже Достоевский и апостол Пётр, и быть может они тоже подошли к мороженому и по-детски, не удержались бы и лизнули его. Я так замечтался о моей московской красавице (даже мороженое замечталось и немножко «поплыло»), что забыл сложить зонтик, когда заходил в мой Босховский подъезд: мой нимб.. не дал мне войти к себе. Это было мило. Словно я уже умер и меня не впускают домой, к людям, как, впрочем, Верлена и дождик: моих собутыльников. Точнее — сомороженников.
Мой смуглый ангел, если бы ты вышла на свой балкон, как странная Джульетта на 23-м этаже, и увидела, как под твоим балконом, я, Верлен, Достоевский, пьяный и еле стоящий на ногах, дождик, и апостол Пётр (трезвый), лижут мороженое, имени тебя, ты бы что подумала? Улыбнулась бы? Бросила бы нам свой платочек.. или носочек? Ах, твой лиловый носочек… дождь бы его поцеловал на лету, и как хмельной Ромео, полез бы к тебе на 23-й этаж, и я бы полез.. но Апостол Пётр помахал бы головой: Саша.. не надо. Есть же лифт. Ты не знал? Что лифт уносит сердца влюблённых к любимым, с той же скоростью, что и ангелы, душу, после смерти?
Однажды, Верлен отправился в больницу, на поезде. Вышел в каком-то городке, существующем быть может только на карте, и решил переночевать в одном постоялом домике. Женщина спросила его: вы откуда? - Не знаю.. откуда-то свыше. Чудесный ответ поэта. Но.. глядя на его обтрепавшийся вид, женщина подумала, что это — убийца, или маньяк. И вызвала полицию.
Поэта спутали с убийцей… это наверно норма: поэта вечно путают с кем-то. В любви это не менее страшно: ты любишь так, как не снилось и Тургеневу, а тебе — не верят: почему-то все женщины восхищаются его любовью к Полине Виардо, восхищаются тем, как он романтически пронёс любовь к этой замужней женщине, через всю жизнь. Я не понимаю этого восхищения. Это норма, как сказал бы Гоша, из Москва слезам не верит: мы же не будем восхищаться мужчиной, который сделал то, что дОлжно? Но почему что женщины не спрашивают себя: а что здесь романтичного? Очень удобно «страдать», когда ты спишь с другими женщинами, в их постели спускаешь свою боль, а потом идёшь лёгкий и счастливый, страдать к Виардо и пить с ней чай. Нет, гораздо больнее, как смерть, любить — сильнее и преданней, чем Тургенев, а этого не видят, и быть может считают тебя лжецом, который «гуляет на стороне», флиртует на стороне…
Ах, если только — с дождиком! Смуглый ангел.. ты не ревнуешь? Я за всё время нашей разлуки, за несколько лет… за которые, Тургенев или Пушкин, Есенин, успели бы переспать со множеством женщин, а я.. я, за это время не то что спал — я целовался-то только с дождём и с котёнком в парке! (ладно, с двумя котятами). Теперь ты понимаешь, что я люблю тебя так, как не снилось даже Тургеневу? Да, я целую дождь, и думаю о тебе, стоя на улице вечерней, расставив руки и прикрыв глаза (словно у меня день рождения: да, я готовлюсь к дню рождения как к казни: я точно знаю, что снова буду один. Снова напьюсь с сеничками и буду читать стихи одинокой дворняжке на улице вечерней и обниматься с перепуганным клёном). А ты.. когда ты целуешь своего любимого мужчину, ты хотя бы иногда… вспоминаешь меня? Ну.. или хотя бы, когда твой щеночек лижет твой вовеки благословенный носик или ножку, ты вспоминаешь обо мне?
Верлен… милый, можно у тебя кое что спросить? Ты уже на небесах и близок к ангелам. У тебя можно о таком спрашивать. Да и чего греха таить: тебе не нужно дарить ящик мороженого, и после такого вопроса я не получу веслом по лбу. Верлен… ответь мне: если твой любимый человек…. сам, подталкивает тебя, чтобы ты полюбил другую, потому что.. потому что.. не знаю: он не может ответить на твою любовь, потому что.. твоя безмерная любовь, для него — уже обуза и боль. Это же больнее чем смерть? Когда твой любимый.. желает, чтобы ты полюбил другую. Мир превращается в больницу, и не хватит крыльев всех ангелов на небе, словно бинтов, чтобы перебинтовать ими твои раны, ибо весь мир словно бы кровоточит и стонет, без любимой.
И я лежу в этой больнице мира, вместе с больными синичками, навеки больным дождём, больным и облетающим в Африку, клёном. А любимой нет рядом.. ко мне прилетают синички, странные, как флирт барабашек с носочком, редкие ночные письма любимой, алая листва клёна… но не любимая. И на мою могилку, придёт не любимая, которую я люблю больше жизни и бога, но.. мои друзья — дождик, жёлтый листик клёна, Апостол Пётр, призрак Достоевского и Верлена. И все они будут лизать смуглое мороженое-брюле, имени Тебя, мой смуглый ангел...
50 понравилось
