Цитаты из книги Кузница души

Весна творила свои неизменные чудеса. На валлинах распускались зеленые листья, полевые цветы цвели на кладбище; маленькие валлины, высаженные на могилах, росли и вытягивались, принося утешение тем, кого постигло горе. Души тех, кто умер, цвели и обновлялись в живом дереве.

Эта весна принесла в Утеху еще одну болезнь — хворь, носителями которой по праву считались кендеры, и которая часто бывает заразной, особенно среди молодых людей, которые только–только поняли, что жизнь коротка, но прекрасна, и поэтому должна быть использована на всю катушку. Эта болезнь зовется жаждой странствий.

Рейстлин добрался до площади как раз вовремя, потому что Карамон уже собирался послать городского стражника на его поиски. — Я был занят, — коротко ответил он на расспросы брата. — Ты справился с тем, о чем я тебя просил? — Насчет присмотра за Тассельхофом? — Карамон страдальчески протяжно вздохнул. — Да, вместе со Стурмом мы управились, но я не пройду через это добровольно еще раз, пока жив. Мы отвлекли его этим утром, или по крайней мере думали, что отвлекли. Стурм сказал, что хочет посмотреть на Тасовы карты. Тас вытащил их все, и они примерно час их рассматривали. Думаю, я задремал. А Стурм так заинтересовался картой Соламнии, что только когда я проснулся, мы обнаружили, что кендера уже след простыл. Рейстлин нахмурился. — Мы пошли искать его, — поспешил продолжить Карамон. — И мы его догнали. К счастью, он недалеко ушел — на ярмарке ведь очень интересно. Мы нашли его, и, после того как вернули обезьянку хозяину, который повсюду ее искал… Обезьянка умеет всякие трюки делать. Тебе надо было увидеть ее, Рейст. Она очень милая. В общем, ее хозяин взбесился от злости, хотя Тас все время повторял, что обезьяна сама за ним пошла, и что он ей понравился… — Родственные души, — заметил Рейстлин. — …так что к этому времени хозяин уже орал, призывая стражу. Тут появился Танис, и мы с Тасом слиняли, пока Танис объяснял всем, что произошло недоразумение, и возмещал причиненное хозяину беспокойство парой стальных монет. Тогда Стурм решил, что Тасу не повредит немного узнать о настоящей воинской дисциплине, и мы повели его на площадь для парадов, где маршировали примерно час. Тас очень веселился, и охотно продолжил бы это занятие, но мы со Стурмом не выдержали, потому что было очень жарко, солнце жгло, и мы не взяли с собой воды. Кендер, разумеется, чувствовал себя прекрасно. — Только мы вернулись на ярмарку, как он увидел женщину, которая глотала огонь — она действительно его глотала, Рейст! Я тоже видел. Тас побежал туда, а мы погнались за ним, и к тому времени как догнали его, он успел срезать два кошелька, стянуть одну булочку и как раз собирался запихнуть пару горящих углей себе в рот. Мы оттащили его от углей и вернули кошельки, но вот булочку нам вернуть не удалось, потому что от нее осталось только несколько крошек у Таса на воротнике. А потом… Рейстлин умоляюще поднял руку: — Скажи мне только одно: где Тассельхоф сейчас? — Связан, — устало сказал Карамон. — В палатке Флинта. Стурм его охраняет. Это был единственный способ.

Магия исходит изнутри. Она зарождается в центре твоего существа и струится наружу. Слова наполняются магией по мере того, как она проходит из твоего сердца в мозг и лишь затем появляется на губах, когда ты начинаешь говорить. Произнося слова, ты облекаешь магию в форму и материю, и тогда заклинание действует. Слова, произнесенные пустым ртом, только двигают губы – и больше ничего. Магия течет в крови, исходит от самого сердца. Каждый раз, когда ты используешь ее, часть тебя уходит с нею. Только тогда, когда будешь готов отдавать частицы себя, ничего не получая взамен, только тогда твоя магия будет работать.

Рейстлин стоял под дождем с обнаженной головой, хотя Карамон несколько раз просил его накинуть капюшон. Рейстлин его не слышал. Он не слышал ничего, кроме стука капель по деревянной крышке маленького, почти детского гроба. За несколько страшных дней Розамун усохла до кожи и костей, как будто те видения, во власти которых она пребывала, держали ее в своих когтях, глодали ее плоть, опустошали ее. Рейстлин понимал, что он сам заболеет. Он узнавал признаки болезни. Озноб уже охватил его. Его бросало попеременно то в жар, то в холод. Мышцы болели. Ему очень хотелось спать, но каждый раз, когда он начинал дремать, ему слышался голос матери, зовущий его, и он сразу же просыпался. Просыпался, чтобы услышать только тишину. На похоронах он с трудом сдерживал слезы, но все же ему это удалось. Не потому, что он стыдился слез. Он просто не знал точно, о ком он плачет — о своей умершей матери или о себе. Он не заметил, как прошла церемония, не осознавая хода времени. Ему казалось, что он стоит на краю этой могилы всю свою жизнь. Он понял, что все кончилось, только когда Карамон потянул его за рукав. Но двинуться с места его заставил не брат, а звук комьев грязи, падающих на гроб, звук, который заставил Рейстлина содрогнуться.

Эти-то торбардинские гномы и затеяли первый скандал относительно мирной весны. Они находились в Последнем Приюте и пили Отиков эль, когда принялись делать не самые лестные замечания об эле, качество которого, как они утверждали, было ниже их собственных высоких стандартов. Местный гном с холмов принял эти оскорбительные замечания близко к сердцу и заметил, что горный гном не распознает хороший эль, даже если вылить на его голову целую кружку, что он немедленно и продемонстрировал, облив одного из торбардинцев. Несколько эльфов из Квалиноста, которые привезли на ярмарку редкостного изящества золотые и серебряные украшения, высказались в том смысле, что все гномы – дубоголовые грубияны, хуже людей, которые достаточно плохи.

Началась потасовка. Кто-то позвал стражу.

Жители Утехи были за холмового гнома. Взволнованный Отик, не желая терять посетителей, попытался встать на обе стороны одновременно. Он считал, что, возможно, эль не совсем отвечал его обычным высоким стандартам, так что господа из Торбардина могли иметь основание для подобных высказываний. С другой стороны, Флинт Огненный Горн являлся выдающимся знатоком эля, ибо выпил немало на своем веку, и Отик чувствовал, что его опыту можно доверять. В конце концов, было решено, что если гном холмов извинится перед горными гномами, а горные гномы попросят прощения у Отика, то все случившееся будет забыто. Предводитель торбардинских гномов, утирая кровь из носа, объявил во всеуслышание, что эль был «пригодным к питью». Гном из холмов, потирая ушибленную челюсть, пробормотал, что гном из гор все же может кое-что понимать в эле, так как наверняка провел не одну ночь на полу трактиров, лежа лицом в луже этого напитка. Гному из Торбардина не понравилось такое извинение, и он принял это за еще одно оскорбление, но тут вмешался Отик и предложил бесплатную выпивку всем, находящимся в гостинице, чтобы отпраздновать примирение.

Теперь, когда Рейстлин начал лучше понимать самого себя, он понял, что никогда не завоюет тех чувств, которые люди испытывали к его близнецу. В доме души Карамона дверь всегда была распахнута, оконные ставни были открыты, солнечный свет заливал комнаты, приглашая внутрь всех желающих. В доме Карамона было немного мебели. Гости могли заглянуть в каждый уголок. Дом Рейстлиновой души сильно отличался. Дверь всегда была заперта, для гостей открывалась лишь на узенькую щёлочку, и очень немногим разрешалось переступить порог. После этого им не разрешалось идти дальше. Его окна были заперты и закрыты ставнями. Местами горели свечи, точки тёплого света в темноте. Его дом был забит мебелью и предметами странными и чудесными, но в доме не было беспорядка или грязи. Он всегда мог найти то, что ему требовалось. Гости не могли не то что заглянуть в уголки этого дома, но даже найти их. Неудивительно, что они не хотели оставаться в этом доме дольше и ещё меньше хотели вернуться.

- Я нашел лодку... - начал Тассельхов.

• Этот увалень Карамон встал прямо в лодке...
• Я только хотел поймать эту рыбину, Флинт...
• И перевернул чертову лодку! Мы все промокли до нитки...
• Карамон пошел ко дну как камень. Я точно знаю, потому что я часто бросал камни в воду, и они все тонули, прямо как Карамон, без единого пузырька...
• Я беспокоился за Рейста...
• Я был вполне способен позаботиться о себе, братец. Под перевернутой лодкой оставался воздух, так что я был вне всякой опасности, если, конечно, не считать опасностью глупца брата. Ловить рыбу голыми руками...
• ...прыгнул прямо за Карамоном. Я вытащил его из воды...
• Нет, не вытащил, Флинт. Карамон сам себя вытащил. А я вытащил тебя. Разве ты не помнишь?
• Я прекрасно все помню, и все было не так, проклятый ты кендр, и вот что я тебе скажу, - с чувством закончил путаное повествование Флинт. - Я никогда больше не сяду в лодку. То был первый раз, и он же был последним, да поможет мне Рорекс.