Сад Финци-Контини

Думай и делай, смотри и слушай, сколько живешь, столько учись, а если бы предстояло родиться снова, я бы родился котом привратницы.

Джорджо Бассани называют итальянским Прустом, и, вы знаете, не зря. Возможно, феррарец менее изыскан, чем парижский затворник, менее замкнут на себя и свои переживания, но в главном он Прусту ещё и фору даст: в любви к вещам. Они для него и его персонажей не просто предметы, а друзья, союзники, сообщники. Какая-нибудь фигулечка на полочке больше расскажет о личности своего владельца, чем полное собрание сочинений с интимной перепиской впридачу. Значима малейшая деталька, осмыслена любая мелочь: синагогальные семисвечники, варёные языки с оливками, книги на высоких полках… Рецепт напитка «скивассер», в который проказница Миколь добавила итальянского колориту ради кусочки белого винограда…

И пока я не постигла этой манеры, – да простят мне эстеты – я жутко бесилась. Хотелось воскликнуть: Ну, синьор Бассани! Ну, сколько уже можно! За каким дьяволом мне знать доподлинно, какие люстры висели в особняке Финци-Контини и как именно они висели? Всё равно по их элегантным хрустальным висюлькам более полувека назад прошёлся железной подошвой бравый эсэсовский офицер. Что толку вспоминать вигоневые брюки Альберто и его дорогие пуловеры цвета осенних листьев, если эти роскошества давно там же, где шуба моей прабабушки, а именно в небытии? И есть ли смысл оплакивать этих томных, большеглазых юношей и капризных девиц с теннисными ракетками в выхоленных руках? Ведь, даже если мы с вами, умудрённые известным опытом, появимся перед ними и будем вопить страшными сорванными голосами: «Бегите, ребята. Хватайте родителей и бегите, бегите, бегите! По ваши души уже строят бараки, уже проектируют крематории», они навряд ли поймут, о чём речь. Пожмут плечами. Порассуждают, что Муссолини всё ж таки не Гитлер, что пока никого не исключили не то, что из университета, - даже из спортивного клуба. И вернутся к игре, вернутся к болтовне. Бездумные, счастливые, обреченные.

А потом, ближе к последним страницам, внезапно стало понятнее некуда. Потому что у нас с Джорджо Бассани одинаковое представление о райских кущах. Рай – там всё, как здесь. Только не срублен в золотой Ферраре сад Финци-Контини, сад влюблённых, не срубили его на дрова в сорок пятом. Не разрушены ни Киев, ни Варшава, ни Краснодар, ни Сталинград, ни Псков. И Дрезден, хотите верьте, хотите нет – стоит нетронутый. И можно гулять с бабушкой по Петергофу, где от всех красот никогда не оставалось кучи щебёнки, можно любоваться Янтарной комнатой. А на месте Пискарёвского кладбища сосны гудят, и никогда в моём прекрасном городе никто не умер с голоду.

Конечно, сердце всегда готово сказать, что будет, тому, кто к нему прислушивается. Но что знает сердце? Только то, что уже было, да и то не все.

Так вони дійсно зустрілись в непідходящий час, мабуть невпідходящому місці, з непідходящимим почуттями і нарордились самі можливо непідходящі але про це важко говорити, бо як може щось бути не підходящим це плин історії, долі і часу. Думаю так мало бути, хоча і люди роблять помилки... нажаль. Мені дуже жаль їх почуттів.

... просыпался бы только тогда, когда чувствовал, что губы Миколь касаются моих губ, а потом снова засыпал, сжимая ее в объятиях. А ночью, ночью я прекраснейшим образом мог бы совершать вылазки, особенно если выходить между часом и двумя, когда все спят и на улицах города не остается практически никого.

Він був романтиком. Те як давили на євреїв, що дохордило аж до абсурду. Дивні часи, дивні люди. Дивна психологія і принципи дурні я б сказала.

любовь, по крайней мере как она ее понимает, это занятие для людей, решивших во что бы то ни стало победить, это спорт — жесткий, даже жестокий, гораздо более жесткий, чем теннис! Тут нельзя пропускать удары, нельзя задумываться о добросердечии и чистоте помыслов.

Maudit soit `a jamais le r^eveur inutile Qui voulut le premier, dans sa stupidit'e, s’'eprenant d’un probl^eme insoluble et st'erile aux choses de l’amour m^eler l’honn^etet'e[10].

Так сказал Бодлер, который знал в этом толк. А мы? Честные до глупости, похожие друг на друга как две капли воды (а люди столь сходные не могут сражаться друг с другом, поверь мне!), сможем ли мы стремиться к победе? Желать уничтожить друг друга? Нет, это невозможно. Она полагает, что Господь так сотворил нас, что подобные чувства между нами недопустимы, невозможны.

Итальянская «современная классика» - роман получил несколько престижных литературных призов в 60х годах. Хотя в аннотации и пишут, что это роман о любви еврейских юноши и девушки в Италии перед войной, мне показалось что любви как таковой в романе мало. Скорее, он о взрослении главного героя и о конце эпохи невинности. Эпохи, закончившейся газовыми камерами. В целом, читать было скучновато, и из-за медленного темпа, и из-за переполненности текста отсылками к политике и литературе Италии; моего культурного багажа катастрофически не хватало. Но осталось предгрозовое ощущение «завтра была война»