Цитаты из книги Людовик IX Святой

С раннего Средневековья Франция делилась на две части (следы этого деления сохраняются доныне), приблизительно по Луаре. Земли к северу и к югу от Луары разделялись и в историческом (Юг был более романизирован), и в правовом (на Севере господствовало обычное право, на Юге — римское), и в хозяйственном (на Севере была распространена чересполосица, на Юге — парцеллярное землепользование), и в языковом отношениях. Название языков Севера и Юга происходит от произношения слова «да» — «ойль» (oil) на Севере и «ок» (ос) на Юге. Отсюда «лангедойль» (langue d’oil — «язык ойль»), он же северофранцузский, или старофранцузский, язык, и «лангедок» (langue d’oc — «язык ок»), он же южнофранцузский, или старопровансальский, или окситанский (само название Южной Франции — Окситания — образовано от «ок») язык. Названия языков переносилось и на территории, где они были распространены — области Лангедойль и Лангедок. Две части Французского королевства сохраняли правовую и административную обособленность — различное устройство администрации, отдельные сословно-представительные учреждения, издание законов для Севера и Юга раздельно — до административной реформы 1790 г.

Первый «кровавый навет», то есть обвинение евреев в ритуальном убийстве христианских детей, произошел в Кентербери в 1144 г. Существовало несколько объяснений причин этих якобы убийств: по одному, распространенному преимущественно в богословских, во всяком случае, более или менее образованных кругах, убийство ребенка (оно, по словам обвинителей, происходило на христианскую (так!) Пасху) есть кощунственное воспроизведение казни Христа; по другому, более распространенному в массах, кровь христианских младенцев потребна для приготовления иудейской пасхальной мацы либо для колдовских целей. Известные с XIII в. обвинения евреев в осквернении гостии связаны с кровавым наветом: в гостии, по воззрениям эпохи, телесно пребывает Христос, и надругательство над ней (согласно преданиям, евреи протыкали ее ножом, бросали в отхожее место и т. п.) есть продолжающееся доныне насилие над Христом, равно как ритуальное детоубийство есть как бы воспроизведение убийства младенца Христа (кстати сказать, считалось, что в гостии присутствует именно младенец Христос).

В 1905 г. немецкий социолог, культуролог и историк М. Вебер выпустил в свет ставшее всемирно известным исследование «Протестантская этика и дух капитализма» (рус. пер.: Beaep М. Избранные произведения. М., 1990. С. 61–272). В ней он выдвинул положение о том, что «дух капитализма», то есть система ценностей, присущая капиталистическому обществу, моральное оправдание прибыли, возникает раньше, чем собственно капитализм, во многом способствуя его формированию. Этот «дух», по мнению немецкого социолога, обусловлен этикой протестантизма. Согласно реформационным учениям, все так называемые «дела благочестия» — обеты, паломничества, уход из мира и т. п. — бессмысленны, ибо человек спасается не делами, а верой. Истинный христианин должен заниматься мирскими делами, но знать, что выполнение мирских обязанностей есть одновременно исполнение заповедей Божьих. Лютер в своем переводе Библии придал особый смысл немецкому слову «Beruf», которое (и это вошло в культуру протестантских народов) значит у него одновременно «призвание» в духовном смысле (например, призвание апостола Павла) и «профессия» — обыденные профессиональные занятия. Истовое следование правилам и нормам своей профессиональной деятельности, честный труд на любом поприще и есть «мирская аскеза», следование Божьим повелениям, долг истинного христианина.

Таким образом, получалось, что предпринимательская деятельность, банковское дело, получение прибыли, вообще накопление богатств не есть нечто недостойное, греховное, как считалось в Средневековье (идеал нищенства, особенно нищенства добровольного), а вполне почтенная — при отсутствии чрезмерной алчности, обмана и т. п. — деятельность, освященная Богом. Сам Ж. Ле Гофф посвятил проблеме труда и профессиональной деятельности ряд работ (например, «Честные и бесчестные профессии на средневековом Западе» (1963), «Ремесло и профессия в средневековых руководствах для исповедников» (1964); рус. пер.: Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. С. 63–74, 95–109), где показал, что споры о религиозном смысле труда и прибыли, в частности, начались задолго до Лютера, в XI–XII вв., и особенно в ХIII в. наряду с высокой оценкой добровольной нищеты, монашеской «созерцательной жизни», в противовес «деятельной». Появляются представления о труде не только как о следствии первородного греха, но и как о средстве спасения, о законности получения платы за труд, о достоинстве профессий не только тружеников в узком смысле, но и торговцев, даже о некотором, впрочем весьма осторожном (противоположное мнение было куда сильнее), со многими колебаниями и оговорками, признании определенной допустимости взимания банковского процента.

Однажды король Людовик обратился к брату Бонавентуре с таким вопросом: «Что следовало бы предпочесть человеку, будь у него выбор: вообще не существовать или существовать, дабы быть осужденным на вечные мучения?» Бонавентура ответил: «Монсеньер, такой вопрос предполагает два момента: с одной стороны, вечное оскорбление Бога, без чего Высший судия не подвергнет вечной каре, а с другой, — бесконечное страдание. Поскольку никто не согласился бы жить в вечной вражде с Богом, то, полагаю, лучше было бы вообще не существовать». Тогда этот благочестивейший ревнитель божественного величия и христианнейший государь добавил, обратившись к присутствующим: «Я присоединяюсь к решению моего брата Бонавентуры и уверяю вас, что мне в тысячу раз больше хотелось бы обратиться в ничто, чем вечно жить в этом мире, пусть даже обладая королевским могуществом, но оскорбляя при этом моего Творца». Анекдот, возникший в недрах францисканского ордена и имеющий целью прежде всего сделать акцент на влияние святого Бонавентуры, способствует проникновению в глубь идей и поведения Людовика Святого, известных нам по более достоверным свидетельствам. Он демонстрирует то почтение, с каким относятся к королю братья нищенствующих орденов, а конкретнее — то влияние, которое как теолог (термин «решение» свидетельствует об авторитете университетского магистра) и, главное, как проповедник оказывает на него Бонавентура. Прославленный францисканец, один из великих богословов Парижского университета, избранный в 1256 году генералом своего ордена, не раз читал проповеди Людовику и королевской семье. А по сути, в анекдоте в очередной раз звучат, как об этом свидетельствует Жуанвиль, неоднократно произносимые Людовиком Святым слова, что лучше смерть, чем жизнь в смертном грехе.

Это становится заметно, если сравнить первое «Житие» святого («Vita prima»), написанное Фомой Челанским в 1229 году, через три года после смерти Франциска, со вторым, написанным им же в 1246 году («Vita secunda»), повинуясь эволюции ордена и создавая портрет Франциска согласно моделям. В «Vita prima» он выведен как «человек, ни на кого не похожий» (vir dissimilens omnibus: I, 57, 19). В «Vita secunda» он описывается как «во всем избегающий неповторимости» (singularitatem in omnibus fugiens: II, 14, 4). Церковь, давление которой все больше ощущалось в ордене, вынудила Фому Челанского привести Франциска в соответствие с традиционными моделями.

Одним из главных пунктов расхождения между сторонниками Реформации и Католической Церковью и причиной выступления Мартина Лютера было учение об индульгенциях. Суть его в следующем. По учению Католической Церкви, существует так называемая «сокровищница Церкви» (thesaurus ecclesiae) — некая сумма благодати, образовавшаяся за счет «сверхдолжных заслуг»: Христос, святые, вообще многие добродетельные люди совершили добрых дел более, нежели это необходимо для спасения (Христос вообще безгрешен), и все «излишки» поступают в указанную «сокровищницу». Именно оттуда Церковь черпает благодать, необходимую для искупления грехов (кроме смертных) человека, в этих грехах раскаивающегося.

Еще с раннего Средневековья, под влиянием казуистики римского права (многие его положения вошли в право каноническое) и варварских судебников распространяется мнение о том, что для искупления каждого конкретного греха требуется строго отмеренное количество благодати, которое можно и нужно исчислить. Переданное Церковью грешнику количество благодати требуется возместить, то есть грешник «в счет погашения долга» обязан свершить определенное, опять же строго отмеренное, количество добрых дел: дополнительный пост, четко фиксированное число молитв, иные аскетические упражнения, паломничество, милостыню, дары Церкви и т. п. Эти добрые дела различны для различных грехов и могут заменять друг друга (например, вместо поста или паломничества выкуп пленного или вклад в монастырь). В ряде случаев (особенно с XII в.) эти дела могут свершать близкие грешника, если он умер и не может свершить их сам, — тогда душа его не задержится надолго в чистилище. Милостыня могла пониматься как единовременный денежный взнос в пользу Церкви.

С развитием денежного хозяйства эти денежные взносы все более вытесняли иные формы покаяния (но никогда полностью). С ХIII в. распространяется обычай выдачи письменных свидетельств об отпущении грехов — индульгенций (от лат. indulgentia — «прощение», «отпущение грехов»), причем эти свидетельства могли выдаваться, как бы мы сказали сейчас, «на предъявителя», то есть допускалась индульгенция не конкретному лицу, а любому, приобретшему ее. Право выдачи таких индульгенций (именно такие свидетельства «на предъявителя» и стали называться индульгенциями в техническом смысле) с XIV в. принадлежало исключительно Папам и их уполномоченным. Приобретение индульгенции за определенную фиксированную плату освобождало от определенного же греха (формально требовалось также внутреннее раскаяние, но на это мало обращали внимания).

Индульгенция могла покупаться и «авансом», в качестве своеобразной «предоплаты», то есть еще до совершения греха. В условиях складывающейся рыночной экономики индульгенции начинают играть роль ценных бумаг: их дарят, завещают, закладывают и т. п. Подобная практика вызывала возмущение у людей с чуткой совестью, воспринималась как торговля благодатью, как святотатство. Однако четкие теологические возражения против такой практики выдвинул только Лютер в своих «95 тезисах» в 1517 г. (поэтому этот год и считается началом Реформации). По его учению, индульгенции не только и не столько безнравственны, сколько бесполезны. Человек искуплен раз и навсегда Крестной смертью Христа в акте бескорыстной любви Господа к людям. Никаких «сверхдолжных заслуг» попросту не существует. Человек спасается только верой, все добрые дела — аскетические подвиги, заказные мессы, паломничества, милостыня, дары Церкви, а значит, и индульгенции — бессмысленны.

Конфликт в Англии между королевской властью и активной частью общества (эта оппозиция была никак не единой: у баронов, то есть высшей знати, рядовых рыцарей, горожан, духовенства, свободных крестьян были разные и лишь временами совпадающие цели) возник в начале XIII в., причем оппозиция требовала ограничения феодальных прав короны, в частности права на взимание феодальных поборов. Победа оппозиции привела к подписанию Иоанном Безземельным Великой хартии вольностей. Согласно хартии поборы могли назначаться лишь с одобрения Великого Совета, состоящего из баронов. Иоанн и его сын и наследник Генрих III всячески противились ограничению своих прав, что усиливало конфликт. В 1257 г. Генрих ввязался в распрю между Папой и императором Фридрихом II, чтобы добыть для своего младшего сына Эдмунда корону Сицилии. Для этого нужны были деньги, и король потребовал от Великого Совета треть доходов страны (то есть, говоря современным языком, согласия на введение единовременного 33-процентного подоходного налога). Бароны отвергли это требование и стали в полном вооружении и с военной свитой съезжаться в Оксфорд, где находился король. Они предъявили Генриху требования (лат. «провизии») удалить иностранных (в первую очередь французских) советников (на них возложили ответственность за проводимую политику) и отказаться от произвольных поборов. В июне 1258 г. король вынужден был принять эти «Оксфордские провизии». Все иностранные советники изгонялись из страны, причем они должны были вернуть пожалованные короной имущество и замки; для контроля за деятельностью короля создавался особый совет из 15 баронов, которые постоянно находились при монархе; Великий Совет должен был собираться периодически без специального королевского повеления, а для реформы государственного управления создавалась особая комиссия из 24 баронов.

История распространения дуалистических ересей не до конца изучена, но в целом можно предположить следующее. Христианские дуалистические учения более или менее четко зафиксированы в VII в. в Армении и Византии, и наиболее влиятельной сектой были павликиане (они считали своим основателем апостола Павла). В VIII–IX вв. павликиане создали свое государство на востоке Византии, разгромленное имперскими войсками в 872 г., после чего часть их была переселена на Балканы. В первой половине X в. в Болгарии под влиянием павликиан возникла близкая к ним секта богомилов (легенда приписывает ее основание некоему священнику Богомилу, но, скорее всего, это название означает «Богу милые»), преследуемая, но просуществовавшая до турецких завоеваний в XIV в. В конце X в., а может быть в начале XI в., богомилы, спасаясь от гонений на родине, переселились в Северную Италию, где способствовали возникновению местных дуалистических сект. В конце XI–XII в. идет проникновение указанных учений во Францию, где их сторонники называются «болгарами» (преимущественно в Северной Франции и Фландрии) и альбигойцами (на Юге, название впервые зафиксировано в 1181 г.) по городу Альби, центру ереси.

Ассасины — религиозно-политическое объединение, история которого представляется (она недостаточно изучена) следующей. После гибели четвертого халифа, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммеда, Али, его сторонники (араб, «шия Али», то есть «партия Али») — шииты — выделились в отдельное течение в исламе, приверженцы которого считали, что халифом может быть только член рода Пророка, ибо лишь в этом роду существует особая мистическая благодать, передающаяся по наследству и обеспечивающая истинное понимание Корана и правильное управление общиной правоверных. Потомки Али (на деле не всегда подлинные) — имамы — и обладали этой благодатью. Около 760 г. шестой имам Джафар ибн Садик лишил права наследования имамата своего старшего сына Исмаила, который вскоре после этого исчез при неясных обстоятельствах. Его сторонники — исмаилиты — объявили, что он скрывается до конца времен, а пока что его дух воплощается в каждом имаме. Один из миссионеров (дай) исмаилитов, Хасан ибн Саббах, иранец, проповедовавший в Египте, захватил в 1090 г. замок Аламут в Азербайджане и основал особый орден-секту, где практиковалось ритуальное употребление наркотиков (слово «ассасин» — это искаженное «хашшишин», которое означает «употребляющий гашиш») и, главное, утверждалось полное и беспрекословное подчинение членов этой секты ее руководителю, причем никакие действия, совершенные без приказа руководителя, не могут быть благими, и никакие, предпринятые по его повелению, — дурными, но, наоборот, лишь свершение последних ведет в рай. Трудно сказать, с какого времени (скорее всего еще при Хасане ибн Саббахе) началась практика тайных убийств (современное французское слово «assasin» и значит «убийца») политических противников правителей Аламута специальными исполнителями — фидаями (отсюда совр. «федаин», то есть исламский партизан). Преемник Хасана объявил себя имамом. Этот орден просуществовал до 1256 г., когда, вскоре после смерти имама Аллах ад-Дина (Алладина) монголы разрушили Аламут. Наиболее известна ветвь ассасинов (именно она имеется здесь в виду) в Сирии, куда они проникли в 1126 г. В 1141 г. (по другим данным в 1163 г.) сирийский наместник аламутского имама Рашид ад-Дин Синан захватил горную крепость Масияф и объявил себя имамом. Его (и его преемников) и называли Старцем Горы. Его фидаи наводили ужас и на крестоносцев, и на Саладина, который совершил незадолго до 1187 г. поход на Масияф. Взять крепость ему не удалось, но Синан все же гарантировал султану Саладину неприкосновенность. Сирийские ассасины были уничтожены египетским султаном около 1260 г. Остатки секты исмаилитов продолжают существовать доныне (хотя и без практики наркотиков и убийств), в том числе в Горном Таджикистане (Бадахшане).

Et sicut nos in parte vidimus et per probata audivimus et scimus, vita ejus non fuit solum vita hominis, sed super hominem» («И как мы отчасти видели и отлично слышали и знали, жизнь его была жизнью не только человека, но сверхчеловека» (лат.). — Примеч. пер.) (Recueil des historiens… Т. ХХIII. P. 149); «Et hoc possumus secure asserere quod faciès sua benigna et plena gratiarum docebat eum esse supra hominem» («И можем с уверенностью сказать, что кроткое и осененное благодатью лицо его выражало то, что он сверхчеловек» (лат.). — Примеч. пер.) (Ibid. Р. 153). До сих пор такое словосочетание считалось уникальным в средневековой литературе. Вообще, Ж. К. Шмитт подсказал мне, что Яков Воррагинский использует в «Золотой легенде» (éd. Graesse. P. 449) применительно к Герману Осерскому следующую фразу: «super hominem siquidem fuit omne, quod gessit» («Ибо все, что он делал, было сверх сил человеческих» (лат.). — Примеч. пер.). Такое словосочетание не встречается в подлинном житии святого Германа Осерского, написанном Констанцием Лионским в V веке. Итак, словосочетание super hominem, кажется, относится к святым, совершившим те или иные чудеса, к словарю агиографии зрелого Средневековья. Но одно близкое этому словосочетание, примененное Данте к мистику XII века Ришару Сен-Викторскому, о котором говорится, что он был «нечеловек (piu che viro) в превысшей из наук» («Божественная комедия». Рай. X, ст. 132), наводит на мысль, что эта идея выходит за пределы сферы святости.

Их упоминает Гийом Тирский, скончавшийся в 1185 году. Они появляются в рассказе о путешествии доминиканца Виллема Рубрука, посланного в Азию Людовиком Святым, но особенно много говорят о них около 1300 года, когда писали Гийом из Нанжи и Жуанвиль. Есть свидетельство о них у Марко Поло, а в 1332 году немецкий священник Бурхард пишет трактат об ассасинах для Филиппа де Валуа, задумавшего новый крестовый поход и желавшего заранее принять меры предосторожности. Мэтью Пэрис обвинял не только ассасинов, но и вообще всех «сарацин» в том, что в 1245 году они пытались отравить всех христиан Западной Европы, послав им ядовитый напиток. Все раскрылось после нескольких случаев пищевых отравлений, и общественные глашатаи предостерегали людей, живущих в больших городах. В то же время недостатка в напитках не было, ибо христианские купцы располагали огромными запасами сбываемых ими безвредных напитков (IV, 490). Данте в XIX песни «Ада» намекает на «тех, кто молится кумиру» (loperfido assissiri). Со времени Людовика Святого слово «ассасин» распространилось в Европе в значении «профессиональный убийца».

Манихейство в собственном смысле — религия, основанная пророком Мани, иранцем по происхождению. Мани объявил, что было три великих пророка: Иисус на западе (относительно Ирана), Будда на востоке и Заратуштра в центре; сам же он — Мани — новый пророк, стоящий над ними. Учение Мани, которое, по его замыслам, должно было заменить все существующие религии, представляет собой смесь зороастризма, буддизма и христианства. Основа, заимствованная из зороастризма, — учение о вечной борьбе добра и зла, света и тьмы; предназначение человека — споспешествовать Свету одолеть Тьму. Из буддизма взято учение о переселении душ, из христианства — образ Христа и представления о Духе Святом. Манихейство, несмотря на жестокие преследования (сам Мани был казнен в Иране), распространилось в Центральной Азии, в Иране, на Ближнем Востоке, даже в Римской империи и повлияло на позднейшие дуалистические (то есть признающие существование двух равномогущественных божеств — доброго и злого) верования. В Средневековье манихейством именовали вообще все дуалистические ереси (связь их с собственно манихейством весьма вероятна, но не всегда доказуема), в частности, ересь катаров. Для последних (но не только для них) материя создана злым божеством, и потому все телесное — воплощение зла (дух, душа, вообще все духовное — творение благого Бога). Здесь имеется в виду манихейство в еще более расширительном смысле — вообще ненависть к плоти.

Ж. Ле Гофф намекает на один эпизод из «Божественной Комедии»: Данте и Вергилий подходят к преддверию ада и видят толпу людей, бегущих за флагом. Поэт спрашивает своего вожатого о том, кто это, и получает ответ: «… “То горестный удел Тех жалких душ что прожили, не зная Ни славы, ни позора смертных дел. И с ними ангелов дурная стая, Что, не восстав, была и не верна Всевышнему, средину соблюдая. Их свергло небо, не терпя пятна; И пропасть Ада их не принимает, Иначе возгордилась бы вина”. И я: “Учитель, что их так терзает И понуждает к жалобам таким?” А он: “Ответ недолгий подобает. И смертный час для нас недостижим, И эта жизнь настолько нестерпима, Что всё другое было б легче им, Их память на земле невоскресима; От них и суд, и милость отошли. Они не стоят слов: взгляни — и мимо!”» (Ад. III. 34–51 / Пер. М. Л. Лозинского) И среди этих «жалких душ», не совершивших в своей жизни ни добра, ни зла, Данте «Узнал того, кто от великой доли Отрекся в малодушии своем». (Там. же. 59–60) Еще самые первые комментаторы «Комедии» утверждали, что здесь поэт имел в виду Пьетро ди Морроне, который стал Папой Целестином V, но вскоре отрекся от сана как из-за осознания несовместимости папской деятельности с личной святостью (Целестин V был впоследствии канонизирован), так и под давлением своего будущего преемника Бонифация VIII.

В Средние века каждый рыцарь имел собственный воинский клич, который возглашался им самим и подчиненными ему людьми во время сражений. Этот клич мог быть родовым, включающим имя владельца (например: «Де Куси с красным львом!»), или личным, с упоминанием дамы сердца. Бывали кличи простых рыцарей и титулованных, герцогские и королевские. Особым, обладающим определенным сакральным смыслом, подобно орифламме (см. ч. I., гл. IV, примеч. 2), был королевский (в данном случае принадлежащий равно монарху и королевству) клич «Монжуа!» («Montjoie!»), или, полностью: «Монжуа и Сен-Дени!» («Montjoie et Saint Denis!»), обращенный к святому Дионисию, небесному патрону Франции и династии Капетингов. Происхождение этого клича не вполне ясно. Впервые он зафиксирован в хронике под 1119 г. в форме «Монжуа!». Добавление «и Сен-Дени!» появилось лишь в XIV в., став исключительно королевским военным кличем, тогда как без него или с другими дополнительными словами он оставался военным кличем различных ветвей дома Капетингов — Бурбонов, герцогов Бургундских из династии Валуа и др. По одной, не очень надежной, версии, слово «монжуа» происходит от латинского «mons gaudi» — «гора радости»; имеется в виду возвышенность под Парижем (не вполне ясно какая), откуда открывался вид на «Гору Мучеников» (лат. Mons Martyres) — Монмартр, где, по преданию, были обезглавлены святой Дионисий и его собратья по вере. Паломники, шедшие на эту гору, издавали радостные крики, отсюда и название. Поскольку первые Капетинги были графами Парижскими, то они избрали клич с указанием своего владения и своего святого покровителя. По другой версии (именно ее разделяет Ж. Ле Гофф), указанное слово (и клич) происходит от латинского «mons Jovis» — «гора Юпитера». Так назывались существовавшие еще с дофранкских времен и посвященные богам горки, сложенные из камней. Они и после крещения Галлии мыслились священными, но уже посвященными христианским святым. Одна из таких «Юпигеровых горок» находилась на дороге из Парижа в Сен-Дени, ее-то наименование и попало в клич.

Пор-Рояль — аббатство в Шеврезе близ Парижа, женская бенедиктинская обитель, основанная в 1204 г. В 1634 г. при этом аббатстве возникла община людей, не приносивших формальных обетов, но живших по монашеским нормам жизни, практиковавших аскезу, покаяние, тяжкий физический труд. Пор-Рояль был центром янсенизма — течения во французском и нидерландском католицизме, близкого в некоторой степени к протестантизму и названного по имени основателя — голландского теолога Корнелия Янсена. Обостренное чувство личной греховности, готовность к мученичеству, противостояние королевскому деспотизму (Людовик XIV считал янсенистов личными врагами) и безнравственной политике и практике главных своих оппонентов — иезуитов — делало данное течение привлекательным для людей с чуткой совестью и сильным интеллектом. Физики Б. Паскаль и А. Арно, логик П. Николь, педагог К. Лансло были членами общины Пор-Рояля, к ней тяготел великий драматург Ж. Расин. Янсенисты, глубоко озабоченные проблемой греха и искупления, выступали против мягкой исповедальной практики иезуитов, требовали публичного покаяния, а также длительных и унизительных аскетических упражнений для грешников.

Жильбер из Турне подразумевает Капетингов, которые, вплоть до Филиппа Августа, вели беспорядочную семейную жизнь, сталкиваясь с Церковью по проблемам развода, внебрачных связей и кровосмешения (в смысле церковных запретов на брак между родственниками, вплоть до четвертой, если не до седьмой степени родства, и, быть может, в актуальном смысле в случае Карла Великого). Фактически, речь идет о полигамии, и Ж. Дюби доказал, что только в ХII веке Церкви удалось внедрить в жизнь свою матримониальную модель моногамного и нерасторжимого брака, восторжествовавшую над аристократической моделью полигамного брака, дававшего супругам право на развод.