Эдуард Мане

Импрессионизм многим обязан своим отцам-основателям с почти неразличимыми на первый взгляд фамилиями: Мане и Моне. Первый - Мане - выступил с декретом нового направления в живописи, когда оно еще не имело названия, представив публике картину "Завтрак на траве", второй - Моне - картиной "Впечатление" (Impression) дал, наконец, имя этому направлению.

Книга Перрюшо посвящена первому, первому во всех смыслах, потому что именно Эдуард Мане стал глашатаем новой живописи. Великая трагедия этого человека в том, что он сам не понимал, в чем заключается его историческая миссия. Судьбой ему было назначено стать бунтарем и революционером, а он всю жизнь открещивался от этого пути, изо всех сил стараясь оставаться обычным приличным буржуа.

Принадлежность к классу была тяжелейшим камнем, тянувшем его на дно обыденности и благоприличия. Жертвой буржуазной этики стала личная жизнь художника, он смог жениться на любимой женщине только после смерти отца, а родной сын так и остался "крестным сыном", носившим чужую фамилию.

Жертвой того же стала и его творческая судьба. Всю жизнь он стремился к признанию и славе, домогался официального одобрения своих работ, переживал, когда его обходили медалями и наградами, когда критики разносили его в пух и прах. Неоднократно он пытался отступать от своего творческого кредо ради признания, и каждый раз работы, выполненные не от сердца оказывались намного бледнее тех, что писались от души. И он снова возвращался к тому стилю, который был его сутью, который был выше и сильнее всех жизненных обстоятельств, влиявших на художника.

Он, сам того не желая, стал вожаком новой бунтарской школы в живописи. Моне, Ренуар, Дега, Сезанн и много других, не столь известных в будущем, молодых художников, видели в нем бога. "Батиньольская школа" - прообраз всего импрессионизма, сложилась и спаялась именно под мощным воздействием Мане. Но он не видел и не понимал всей мощи происходящего вокруг него, и снова и снова отрекался от своих друзей и последователей ради очередной выставки в Салоне, ради очередной надежды на официальное признание.

Когда в середине 70-х годов, уже заявляющие о себе в полный голос, импрессионисты начинают устраивать свои выставки, Мане так и не соглашается принимать в них участие, по прежнему ориентируясь на снисхождение академиков Института. В конце жизни он, наконец-то, добивается этого призрачного признания, да и то, благодаря тому, что на решение жюри, присудившего ему медаль, оказал большое влияние его друг юности Пруст, ставший на тот момент министром изящных искусств.

Мане ушел из жизни, так и не реализовав свой талант в полной мере. И причина как раз в том, что он так и не сумел порвать со своей буржуазной сутью, так и не осознав своей настоящей роли в истории мировой живописи и искусства в целом. Ему была дана сила оригинального видения, которая не вписывалась в классический канон, царивший в живописи тогда. Мане не отдавал себе отчета в том, что в жизнь людей пришла фотография и задача живописи кардинально изменилась, если раньше она играла роль отобразителя жизни, теперь ей предстояло демонстрировать оригинальность видения мира.

На первый план стала проситься концептуальность - сюжета, видения, техники. Он этого не осознавал, но он инстинктивно почувствовал это, и его творческий потенциал оказался выше его жизненных притязаний, он заставлял его снова и снова писать так, как он видел, получая за это новые и новые шишки от апологетов старого искусства. И снова, и снова он страдал и мучился, рождая то, что не мог не родить, и получая в ответ презрение, насмешки и неблагодарность.

Всю жизнь Мане дружил с литераторами, которые тоже были изначально не приняты обществом. Его взаимоотношения с Золя, который много сделал для определенного признания художника еще при жизни, были дружескими, но не более. Бодлер и Малларме были частью его души. Оба поэта были предвестниками будущего декаданса, оба были тесно связаны с творчеством Эдгара Аллана По, писателя, ставшего родоначальником большого количества жанров литературы будущего. Чувствуете как переплетаются ветви дерева культуры и искусства, как питают они друг друга, как движутся по единому вектору.

Что еще хотелось бы отметить: так это отношение России к судьбе великого живописца. Шесть лет, самых плодотворных и значимых в его творческой судьбе, мастерская художника находилась на улице Санкт-Петербург, и все это время и еще несколько лет кроме того, его семья арендовала квартиру на этой же улице. А поэт Малларме, бывший лучшим и самым верным его другом в последние годы жизни художника, проживал на улице Москва, и каждый день посещая друга, совершал пешие вояжи от Москвы до Санкт-Петербурга и обратно.

Эдуар (только так, без "д", ох уж мне эта советская школа транскрибирования) Мане, родившийся в один год с Льюисом Кэрроллом, и похож, и непохож на британского сказочника-абсурдиста. Пожалуй, различий все же больше. И не сказочник, и не математик, и не англичанин, и не склонный к странному юмору Мане будто бы относится к совсем другому пласту жизни. Но кое-что роднит его с современником с Туманного Альбиона. А именно - беспокойство, толкающее его обнаруживать новые пути в искусстве. Даже против его воли.

Ибо Мане, согласно Перрюшо, автору знаменитых биографий французских импрессионистов, сознательным бунтарем не был. Всегда пытался вписаться в официальное искусство, выставляться не в "Салоне отверженных", а вместе с признанными художниками, получающими госнаграды и медали. Но глазу своему Мане изменить не мог. Он всегда протестовал против использования полуоттенков и "битюмных", темных красок, "засоряющих" цвет. Как ни странно, но тут снова просится параллель между Мане и Британией: в ту же эпоху прерафаэлиты возглавляют движение за возвращение к "чистому" цвету, и есть в этом некая перекличка. К слову, в Лондоне Мане был, но эта поездка вряд ли оставила в его душе заметный след.

Больше всего в издании ЖЗЛ меня порадовала полемика в заключительной статье советских литературоведов с автором биографии художника, утверждавшим, что Мане относился к приверженцам чистого искусства, да не обманут нас некоторые сюжеты его картин "на злобу дня". Разумеется, советские специалисты желали видеть в Мане приверженца социальной справедливости, не приемлевшего фальши и бездуховности современной ему городской жизни капиталистического общества. Вот, дескать, и знаменитая "Олимпия" олицетворяет женскую наготу "на продажу", не случайно Мане писал именно Викторину Меран, дабы изобразить обесценивание женского тела, ставшего лишь объектом похоти. Перрюшо же считает, что в "Олимпии" Мане занимали лишь проблемы цветовых переходов. Думаю, обе позиции, приведенные выше, слишком радикальны.

Мане, конечно же, не был совершенно равнодушен к социальной проблематике, об этом говорит и его долгая дружба с Эмилем Золя. С другой стороны, делать из Мане борца с буржуазным обществом, наподобие Гюго, было бы просто глупо. Скорее, он просто улавливал противоречия современности и не мог остаться в стороне от духа времени, так как всегда старался быть актуальным художником.

Мане - великий талант, значение которого со временем лишь утверждает себя. Странные и необычные сюжеты его картин продолжают волновать не одно поколение художников и зрителей. Данная биография приобщит нас лишь немного к раскрытию тайны его произведений. Внимательному созерцателю картин Мане откроется не меньше, а то и больше, чем читателю книги Перрюшо. Ибо живопись надо любить глазами и сердцем.

Мне нравится читать биографии различных деятелей искусства. Именно эта книга посвящена основателю импрессионизма Эдуарду Мане. Обычно нам кажется, что такие люди не от мира сего. Им ничего не нужно кроме своей работы. Это не всегда так. Каждому нужно что-то есть, содержать жилье и т.д. И вот, если талант не признан, не имеет доходов, то как быть дальше? Ведь не все имеют возможность не быть меркантильными. Что касается героя книги, для него было важно, чтобы его произведения выставлялись. Это у Мане была возможность посетить Италию и увидеть мировые шедевры, поучиться у мастеров. Но ведь такие дядя и отец были не у каждого.

Нежелание Академии признать его дарование и дать возможность показать свое искусство общественности. Это удар по гению. Мане идет на решительный шаг. Организовывает салон у себя. Он считает себя успешным по этому поводу. Но так ли это выглядит  в глазах окружающих? Что дальше? Болезнь и угасание. И именно в этот момент его картина удостаивается выставки... Как жаль, что это происходит так поздно. Но зато Мане остался в истории, как основатель нового направления живописи. И это его увековечило несмотря ни на что.

Книга отличная. Тем, кто любит не только живопись, но историю, должна понравиться