Фолкнер

В одном из писем Фолкнера мы находим любопытное свидетельство писателя о собственном творчестве: "О какой бы книге ни шла речь, я в первую очередь стремлюсь сделать повествование возможно более ярким, доходчивым, всеобъемлющим… … Этим, по-моему, и порождается «неясность», "бесформенный" стиль, бесконечно длинные фразы. Я пытаюсь сказать все в одном предложении, между заглавной буквой и точкой. Я еще не отказался от попытки уместить весь свой рассказ на булавочной головке. Но это мне не удается. Удается лишь одно: бесконечные попытки как-то по-новому добиться своего. Я склонен думать, что мой материал — Юг — не играет для меня решающей роли. Просто он мне хорошо знаком, а изучить новый нет времени — я должен писать, и мне отпущена лишь одна жизнь".

... важно подчеркнуть характерную особенность творческой манеры Фолкнера — он отталкивался не от сюжета, а от характера, от образа. В беседе со студентами Виргинского университета он говорил: "Для меня эти характеры вполне реальные и постоянные величины. Они все время у меня в уме. Мне не составляет никакого труда вернуться и вытащить кого-то из них. Я забываю, что они делали, но характер я не забываю, и, когда произведение закончено, образ не завершен, он знает, что рано или поздно я его вытащу и опять буду писать о нем".

Фолкнер исповедовал убеждение, что если писатель пишет правдиво - иными словами, если он подлинный реалист, - то социальные предпосылки выявляются сами собой.
Писатель, говорил Фолкнер, «пишет историю человека в условиях его среды, и я согласен, что каждое произведение искусства, каждая книга отражают свои социальные предпосылки». Однако он тут же добавлял: «Но я сомневаюсь, что это главное соображение писателя. Это отражение или эти предпосылки просто составляют историю, рассказанную в рамках данной среды. Если же писатель рассказывает историю только для того, чтобы показать проявление социальных предпосылок, тогда он прежде всего пропагандист, а не писатель. Писатель пишет о людях, о человеке в конфликте с самим собой, со своими современниками, со своей средой».

Иногда замысел начинается с характера, иногда с анекдота, но рассказ задумывается так же, как книга. Первая задача, с которой сталкивается мастер, - это рассказать задуманное как можно быстрее и проще, и если он хороший мастер, если он первоклассный мастер, как Чехов, он всегда может сделать это в двух или трех тысячах слов, а если он не так хорош, то иногда потребуется и восемь тысяч слов. Но это одно и то же, он просто старается рассказать что-то подлинное и волнующее его. Я не верю, что человек может сесть и сказать: «Теперь я собираюсь написать рассказ», или: «Теперь я собираюсь написать роман». Эта идея рождается с мыслью, с образом, или характером, или с анекдотом, и в тот же момент, почти как молния, она начинает принимать очертания, становится ясно, будет ли это рассказ или роман. Иногда, но не всегда. Иногда писатель думает, что это будет рассказ, а потом обнаруживает, что не может уложиться. Иногда это выглядит как роман, а в процессе работы он видит, что все это можно рассказать в двух или пяти тысячах слов. Здесь нет правил».

«Билл и я становимся уже старыми людьми, и, наверное, кто-то, кто знает, должен сказать это, кто-то, кто знает, что он более велик как человек, нежели как писатель. Многие из нас говорят о вежливости, о чести, о верности, о благодарности. Билл не говорит обо всех этих понятиях, он живет ими. Другие люди могут предать вас, но не Билл, если он ваш друг. Другие люди могут преследовать вас и оскорблять, но это только тотчас же привлечет Билла на вашу сторону, если вы его друг. Если вы его друг и толпа избрала вас для распятия, Билл будет там без вызова. Он понесет ваш крест на холм вместе с вами».