Шоколадная война

Осмелюсь ли я потревожить вселенную?
Да, наверное. Мне так кажется.

Как правило, очутившись перед Арчи и Стражами, эти так называемые крепкие орешки мигом превращались в большую порцию дрожащего желе.

Джерри повесил трубку. Он больше ничего не хотел слышать. Слово «задолбал», будто эхом отдающееся у него в мозгу, мигом разрушило все его иллюзии. Как если бы он встретил писаную красавицу и она улыбнулась ему, выставив напоказ гнилые зубы.

С его узкого, худощавого лица никогда не сходило выражение хронического беспокойства. Потому-то он и был прирожденным шестеркой, мальчиком на побегушках. Из тех, кого так и подмывает пнуть ногой, даже если они уже валяются на полу.

— Чего ты там жрешь-то? Вкусное чтонибудь?
Дэнни снова взвыл.
— Да конфеты эти! Сам себе коробку купил. Могу я помочь своей любимой школе?

Возможно, учителю и удалось бы успешно сыграть свою роль, если бы не глаза. Они выдавали его с головой. Лицо он умел контролировать, но глаза обнаруживали его уязвимость, позволяли Джерри заглянуть в тот ад, который бушевал у учителя в душе.

Потом прошлепал обратно к кровати, содрогаясь от зябкости, какая бывает только глухой ночью.

Так всегда проходили уроки Леона: он задавал тон и температуру. Когда брат Леон был доволен, все были довольны; когда он чувствовал себя паршиво, все чувствовали себя паршиво.

Хуже того — он поддался на шантаж брата Леона. Если учителя занимаются такими вещами, то в каком же мире мы живем?

В животе что-то словно сорвалось, к горлу подкатила тошнота. Так значит, учителя — такие же люди? Такие же испорченные, как злодеи, о которых читаешь в книжках, которых видишь в кино и по телевизору? А он-то всегда боготворил учителей, думал когда-нибудь и сам стать учителем, если сможет победить робость. И теперь — это! Боль нарастала, пульсировала во лбу.