Всегда все отрицай, никогда не проси прощения, никогда ни в чем не сознавайся.

Часто он бывал занят в ночную смену, что означало нарушенный сон. В результате у него возникла привычка задремывать в любой удобный момент.

Все это шутка, Стручок, обман. Не тревожь вселенную. Стручок, не верь никаким плакатам.

Интересно, подумал он, Оби и вправду меня ненавидит? А может быть, и все остальные тоже? Но какая, собственно, разница? Никакой, пока Арчи остается у власти.

Некоторое время Арчи нежился в их восторженном смехе, сознавая, что он снова попал в десятку. Они ведь только и ждут, чтобы он поскользнулся и шлепнулся лицом в грязь, но он снова сыграл блестяще и победил.

Официально их не существовало. Разве могло руководство терпеть в своей школе организацию вроде Стражей? Им позволяли действовать, лишь полностью их игнорируя, притворяясь, будто их нет на свете.

«Если хочешь кого-то достать, обвини его в том, чего нет. Иначе ты просто скажешь ему то, что он и так знает.»

В классе Леон превращался в совершенно другого человека. Он был полон издевки и сарказма. Его тонкий, высокий голос источал отраву. Он приковывал к себе внимание, как кобра. Вместо ядовитых зубов ему служила учительская указка, мелькающая то там, то сям — повсюду. Он следил за классом, точно ястреб, выискивая нерадивых и замечтавшихся, нащупывая в учениках слабости, а потом играя на этих слабостях.

Преподаватели Тринити хотели мира любой ценой — главное, чтобы с виду в школе была тишь да гладь и никакого членовредительства. А во всем прочем — полная свобода действий.

Он ловил себя на том, что все время зевает. А больше всего он устал от Арчи. От этого сукина сына Арчи, который попеременно внушал Оби то ненависть, то восхищение.

Бип, я здесь. Я боль. Он шел, волоча ноги, шурша палыми листьями, похожими на огромные кукурузные хлопья.

— По-твоему, я не человек?
Ну не знаю. Оби едва не произнес это вслух.

Арчи не любил насилия — большинство из его заданий были упражнениями в сфере скорее психологической, нежели физической.

Его тело попыталось сложиться, как телескоп, но отдельные части не подходили друг к дружке, и его поразило открытие, что боль - это вовсе не что-то определенное, она коварна и многолика, режет тут и выворачивает там, жжет тут и терзает там.

Вот что сбивало с толку всех, кто общался с Арчи, — эти его внезапные перепады настроения, то, как он мог быть последней скотиной в один момент и мировым парнем — в другой.

Видишь ли, Картер, людям свойственны две вещи: жадность и жестокость. Так что у нас здесь идеальный расклад.

Арчи был противен ему по многим причинам, но в первую очередь потому, что он умудрялся выставлять всех людей в таком свете — как грязных, развращенных, испорченных. Словно в мире вообще нет ничего хорошего.

Постель сделалась его личным миром, маленьким уютным уголком без людей ...

Он не хотел тревожить вселенную своего отца, а свою хотел снова привести в порядок.

А в первую очередь он не желал драться по той же причине, по какой отказывался продавать конфеты: он хотел сам принимать решения, делать то, что нравится ему, а не кому-то другому.