Цитаты из книги Шоколадная война

Осмелюсь ли я потревожить вселенную? Да, наверное. Мне так кажется.

Как правило, очутившись перед Арчи и Стражами, эти так называемые крепкие орешки мигом превращались в большую порцию дрожащего желе.

Джерри повесил трубку. Он больше ничего не хотел слышать. Слово «задолбал», будто эхом отдающееся у него в мозгу, мигом разрушило все его иллюзии. Как если бы он встретил писаную красавицу и она улыбнулась ему, выставив напоказ гнилые зубы.

С его узкого, худощавого лица никогда не сходило выражение хронического беспокойства. Потому-то он и был прирожденным шестеркой, мальчиком на побегушках. Из тех, кого так и подмывает пнуть ногой, даже если они уже валяются на полу.

— Чего ты там жрешь-то? Вкусное чтонибудь? Дэнни снова взвыл. — Да конфеты эти! Сам себе коробку купил. Могу я помочь своей любимой школе?

Возможно, учителю и удалось бы успешно сыграть свою роль, если бы не глаза. Они выдавали его с головой. Лицо он умел контролировать, но глаза обнаруживали его уязвимость, позволяли Джерри заглянуть в тот ад, который бушевал у учителя в душе.

Потом прошлепал обратно к кровати, содрогаясь от зябкости, какая бывает только глухой ночью.

Так всегда проходили уроки Леона: он задавал тон и температуру. Когда брат Леон был доволен, все были довольны; когда он чувствовал себя паршиво, все чувствовали себя паршиво.

Хуже того — он поддался на шантаж брата Леона. Если учителя занимаются такими вещами, то в каком же мире мы живем?

В животе что-то словно сорвалось, к горлу подкатила тошнота. Так значит, учителя — такие же люди? Такие же испорченные, как злодеи, о которых читаешь в книжках, которых видишь в кино и по телевизору? А он-то всегда боготворил учителей, думал когда-нибудь и сам стать учителем, если сможет победить робость. И теперь — это! Боль нарастала, пульсировала во лбу.

Что за идиотская затея — идти против системы? Мало того, еще и против брата Леона? Паренек, должно быть, свихнулся.

Людям свойственны две вещи: жадность и жестокость. Так что у нас здесь идеальный расклад. По части жадности: каждый платит доллар в надежде выиграть сотню. Плюс пятьдесят коробок конфет. По части жестокости: приятно смотреть, как два дурака бьют, а то и калечат друг дружку, если ты сам в это время спокойно сидишь на трибуне. Вот почему мой замысел сработал, Картер, — потому что мы все скоты.

Симулянты, недовольные - они ведь всегда собираются вокруг мятежников.

Очень даже неплохо, когда тебя ненавидят, – благодаря этому держишься в тонусе. И вдобавок можешь спокойно, без всяких угрызений совести колоть этих людей своими ядовитыми иглами.

«Мир делится на людей двух типов: на тех, кого давят, и тех, кто давит.»

Его голос потерялся в оглушительной лавине чужих воплей, голосов, требующих убийства — у-бей, у-бей...

Неужели, на самом деле жизнь – штука такая вялая и скучная, ничего не предлагающая взамен бесконечной рутине? Он ненавидел мысли о жизни, принадлежащей ему (или, может быть, он сам был ее принадлежностью), о том, как она будет растянута на много лет вперед, с ее маленькими достижениями, приходящими с трудными днями и ночами, даже не маленькими, а мелкими– вшивыми, не впечатляющими, никакими.

Достань других раньше, чем они достанут тебя. Заставляй людей гадать, что и как, – и держи их в страхе.