Путевые знаки

Потом в просветы переулков я увидел, в чём дело. Весь берег, набережные и дома были покрыты какой-то переливавшейся на солнце серой слизью, причём слизь эта дышала и пузырилась.
— Что? Да обычная серость! — сказал Семецкий, заметив наше недоумение. — Это ладно, а вот у нас на Марсовом поле огонь двадцать лет подряд горит, и это вам отчего-то не интересно. Или вот слева дом, где Пушкин умер. Хотите посмотреть, где Пушкин умер? Я там, кстати, ночевал, и во мне открылся поэтический дар. Именно там открылся. Ну что, хотите посмотреть?
— Нам это жутко интересно, но давайте мы, дорогой друг, поговорим об этом позже, — ответил Математик.
А Владимир Павлович тихо пробормотал:
— Ему Пушкин лиру передал, а мы отдувайся.

Никого не было видно — палисадник зарос странными кустами, которые резко пахли. Что это за запах, я совершенно не понимал, и спросить не у кого. Я подумал, что в нашей новой жизни после Катаклизма мы потеряли не только людей, близких и не близких. Мы потеряли очень много названий. Вот слово «резеда», это было явно растение, о котором я читал в книгах, но как выглядит резеда, я понятия не имел и, может, никогда не узнаю. Вот если останусь жить в таком домике, то уж точно никогда не узнаю. Придумаю травам и цветам какие-то свои имена, и наверняка они умрут вместе со мной.

За секунду до того, как мы открыли бы огонь, Семецкий театрально закричал:
– Не стреляйте-е! Это же шары! Шары-ы-ы!
Его тон был таким, будто Семецкий стоял на эстраде во фраке и читал свои стихи публике. Тьфу, дурак! Я даже прыснул от смеха. Не смеялись только Математик и Мирзо.
Математик повернулся к поэту и недовольно заметил:
– Семецкий! Я сам вижу. Что это шары. Шары, а не цилиндры или пирамиды. Вы объясните, что это за шары.
– Что это за шары, никто не знает. У нас нет никакого знания о шарах. Но это не просто шары. Это – шары-ы-ы!