Цитаты из книги Калейдоскоп. Расходные материалы

На пороге ванной Гэри замирает. Дыхание перехватывает. Неслышный крик рвётся из лёгких, дрожь корёжит тело. Закрыв глаза, на ощупь закрывает за собой дверь, поворачивает ручку и прислоняется к стене. Считает вдохи и выдохи, пять, нет, лучше десять — и только потом открывает глаза. Они лежат повсюду. Чёрные, мёртвые, скорченные. Поджавши лапки, беспомощно растопырив усы. Их здесь сотни. Или тысячи. В этот страшный миг Гэри понимает: нельзя, чтобы Тамми узнала. Женщина, которая верит, что все живые существа в одном из перерождений могли быть её матерью, никогда не сможет мыться в душе, где умерло несколько тысяч тараканов. Вот что значит «решать глобально на уровне всего дома». Наверно, в назначенный день оповестили жильцов и… и что? Пустили газ? Вот оно — окончательное решение проблемы тараканов. Гэри делает вдох и, оторвав туалетной бумаги, начинает собирать мёртвые тельца насекомых. Наверное, думает он, они пытались спастись. Они шли по этому кафельному полу, по чёрно-белой, расчерченной на клетки пустыне в надежде на спасение. Шли и умирали. Извините, одними губами говорит Гэри и дёргает рычажок сливного бачка. Ночью он лежит рядом с Тамми, обняв её так, как невозможно обнять жену даже в лучшей гостиничной кровати, — сладким, родным, домашним объятием. Лежит и вспоминает первую ночь в Гонконге, сбивчивый шёпот, неумелые ласки, ощущение чуда. Тогда, всю ночь то и дело просыпаясь от невозможного счастья, он спрашивал себя: как такая женщина может быть с ним, с таким, какой он есть, — плешивым, некрасивым, немолодым? Он спрашивал себя все эти годы — и теперь знает ответ: неважно как, важно, что она с ним, важно, что любит его. Он прижимается к Тамми, вдыхает знакомый запах и снова вспоминает первую ночь, поднятую тапку, страшное насекомое. Шёпотом, чтобы не разбудить, если она спит, он спрашивает: — Тамми, а правда буддисты верят, что все живые существа спасутся? Тамми поворачивается, целует его долго и неспешно, а потом роняет в ухо горячим шёпотом: — Да. Все спасутся. Когда-нибудь все спасутся. Через час они заснут, уставшие и счастливые, но посреди ночи Гэри проснётся. Осторожно освободившись от объятий, пойдёт в душ и, стоя на пороге, щёлкнет выключателем. И тогда на секунду он заметит лёгкое движение — словно мелькнула тень, словно кто-то бросился к стоку душа, мелко перебирая лапками, словно кто-то выжил, кто-то спасся. А может, показалось. Ведь Гэри близорук, а кто посреди ночи надевает очки, идя в туалет?

Честно говоря, я рассчитывал на купание в океане, но они нарисовали очень страшные картинки на предостерегающей табличке: я узнал акул, рифы, отливные течения, подводные чудовища и, кажется, цунами. Одна пиктограмма была совсем непонятной: по-моему, она означала, что в открытом море возможна встреча со страховым агентом. С другой стороны, на берегу ты обречён смотреть, как твой лучший друг кадрит твою жену! Да, конечно, они прекрасная пара, но зачем ему Тамми? И зачем мне на это смотреть? Может, лучше броситься в океан — к акулам и страховым агентам?

— Мне кажется странным, — сказал патер Фейн, — он ведь не сова, не летучая мышь. Зачем бодрствовать ночью и спать днём, закрыв окна тяжёлыми занавесками? — Сейчас вы скажете, что Господь предназначил день для трудов, а ночь для сна. — Удивительное дело, — ответил патер Фейн. — Хотя я священник, все почему-то ждут, что я буду нарушать третью заповедь. — Про зависть? — Нет. Не поминай Господа своего всуе, — священник простодушно улыбнулся. — Мне в самом деле кажется, что нет нужды ссылаться на Господа, говоря, что естественней спать, когда темно, и выходить в мир, когда светло. Я называю это здравым смыслом.

Тринадцатый год был последним годом, он не вернётся никогда. Бедный Валентэн, глупый мальчик! Ты выбрал лучшую смерть, ты не барахтался в грязи Фландрии, не выкашливал ядовитый воздух Ипра, не сражался против старых друзей в России и Испании. Не бежал из своей страны, не пережил родных, не познал изгнание и нищету. Холодным февральским рассветом ты не будешь стоять у кирпичной стены Мон-Валерьен в ожидании отрывистого немецкого «Feuer!» У тебя не будет детей, и перед смертью ты не будешь беспокоиться об их судьбе. Счастливы те, кто умер в тринадцатом году. И если там, за гробом, ты в самом деле встретишь Марианну — не забудь сказать ей «спасибо» за свою раннюю и прекрасную смерть.