Песни созвездия Гончих Псов

Среди лесорубов существовало устойчивое суеверие, будто бродит где-то в районе Белоборска заяц-оборотень.
– Видели его, господин директор, – клялся Сашка Манукян, – много раз видели по весне. Он днем заяц, а ночью человек. И силищи в нем, как в отбойном молотке. Селиванова Юлька от него понесла. Ее муж Борька на работу ушел, но потом вернулся. А вечером еще раз вернулся. Юлька ему: «Чего лазишь туда-сюда, ненасытный?» А он: «Ты о чем, подруга? Я на складе троса грузил весь день. Ни на секунду не отлучался». А она удивляется: «Так что, я сама себе ребеночка полдня долбила, алкоголик?» Вот такой он, заяц-оборотень.

И все это наполняло хмельную душу Литвиненко покоем и тихой радостью. Да так сильно наполняло, что на перекрестке он не выдержал, встал на четвереньки и поцеловал землю.
– Мать родная земля! – прошептали его губы. – Отчизна!
За этим занятием его застал возвращающийся из гостей Ефим Михайлович. Однако в торжество директорской души он вмешиваться не решился и деликатно обошел перекресток дворами. Только оказавшись у себя дома, главный бухгалтер сообщил своей супруге Ядвиге Шульцевне:
– Ядичка, я тут имел радость видеть господина директора. Он что-то кушал прямо с земли.
– Ихтен захт пун, – ответила женщина по-немецки, потому что по-русски так за сорок семь лет жизни и не научилась.
– Я тебя умоляю, – понял по-своему Ефим Михайлович, – при чем здесь твоя шубка?! Шубка – дело прошлое. А тут просто драма!

– Зарплата больше будет? – уточнил один из бригадиров.
– Может быть, – кивнул директор, внутренне досадуя на корыстную нотку в прозвучавшем вопросе.
– Дедсад достроят? – полюбопытствовал другой бригадир.
– Могут, – заверил Литвиненко.
– Отпуска летом? – опять прозвучал вопрос из зала.
– Господа, – возмутился Юлий Иванович, – что вы все о своем и о своем? Шире надо думать!
Бригадиры пошептались, и наконец за всех спросил Жора:
– Мы вот нервничаем – как там международная обстановка?
– Не стану скрывать – трудности имеются, Чавеса по дипломатической линии давят, с Бен Ладеном непонятки, но при чем здесь международная обстановка? – не понял Литвиненко.
– Так вы же сказали – шире, – развел руки Жора. – Шире некуда.

…Наташа вспомнила, как озлобленные деревенские хулиганы подстерегли ее за гаражами. Четыре человека. Их намерения были так понятны, что ей было позволительно ударить первой. Она перехватила занесенный над нею нож, перенаправила его в живот второго нападающего с цепью, а первому движением бедра переломила позвоночник. Затем девушка бросила отобранную цепь в третьего хулигана, а пока он ее ловил, ткнула указательным пальцем ему в глазницу и ударила ногой в пах. За четвертым Наташе пришлось бежать до перекрестка, где он угодил под грузовик.

– Ну отчего, Аркадий?! – горестно вопрошала девушка.
– Оттого, что я многое понял за последнее время, – пылко объяснял юноша. – Санкт-Петербург, Париж, Лондон – это прекрасно! Но мое сердце здесь, в этой погани! Что для меня слава, если я не смогу похвалиться у нас в городе?!
– Сможешь! – уверила его Эмилия. – Ты им покажешь иностранные журналы. Может быть, даже по телевизору получится! Если арестуют на пикете в какую-нибудь защиту или какой-нибудь протест!
– Нет уж, спасибо! – отклонил ее идеи Аркадий. – Даже для нашего сумасшедшего города это слишком!
– Что ты зациклился на этом городе?! В мире десятки тысяч городов! – огорченно воскликнула девушка.
– Не соглашусь, – запротестовал юноша. – Одинаковых городов не бывает. У каждого свой цимес.

Взору присутствующих предстала удивительная картина: в центре сцены на возвышении, покрытом алым бархатом, стоял главный инженер в смокинге, оркестр располагался на стульях вокруг него, справа и слева выстроились два хора скаутов, впереди скромно стояла молодая женщина в темном платье.
По невидимому знаку со стороны барабанщик трижды щелкнул палочками, и десять смычков прикоснулись к скрипичным струнам. Через мгновение к скрипкам присоединились виолончели и гобой, потом два тромбона и туба. Созданный ими симфонический массив осязаемо накрыл собой все пространство зала, принуждая зрителей принять более устойчивое положение в своих креслах. Даже Пронькин, стоящий у выхода из зала и подсматривающий за сбором пирожков и водки в холле, присел на корточки у стены. Лицо Лукова исказило вдохновение, он открыл рот и запел. Его невероятно высокий и чистый голос пронзил тучное тело прелюдии и вызвал мурашки по спинах у всех присутствующих. Юлий Иванович чудом подавил в себе желание перекреститься и вернул уже было занесенную руку обратно. У вальщиков бригады Тумбалиева, как и у него самого, воли оказалось недостаточно, и татаре синхронно перекрестились, чего, впрочем, никто не заметил, поскольку мощь голоса главного инженера подавила у зрителей все естественные рефлексы. Раппопорт откровенно расплакался, а Жора прокусил себе до крови губу.
На десятом такте к луковскому контртенору присоединилось бархатное сопрано Марины Глебовны. Учительница усилиями своего голосового тембра словно оплетала тонкую стальную нить вокальной партии главного инженера. Чуть позже к сопрано присоединились хоры. Подобно волнам океанического прибоя, слитые воедино детские голоса раскачивали кружево дуэта главного инженера и учительницы, то относя их куда-то далеко, где контртенор и сопрано тонули эхом в глубинах струнных, то выбрасывая их на жесткие контуры духовых. В этой музыке было все, о чем мог мечтать человек, жертвующий всей своей жизнью ради прекрасного будущего планеты: восхитительные открытия и невероятные приключения, роковая любовь и трогательная нежность, упоение жизнью и преодоление смерти, в конце концов.

Юлий Иванович еще раз набрал нужный номер и пока на другом конце провода шли длинные гудки, наблюдал через окно, как авраамической внешности старик в телогрейке на соседнем дворе о чем-то спорил с коровой. Старик настаивал, разводя руками, загибая пальцы, изображая какую-то важную бумагу, но корова, видимо, не соглашалась. Наконец старик, в состоянии крайнего отчаяния, бухнулся перед коровой на колени. Только тогда упрямое животное мотнуло рогатой башкой и зашло в сарай. Старик быстро поднялся с коленей, закрыл за коровой дверь на сверкнувшую на солнце щеколду и перекрестился.