Одномерный человек

Это и есть чистая форма рабства: существование в качестве инструмента, вещи. И то, что вещь одушевлена и сама выбирает свою материальную и интеллектуальную пищу, то, что она не чувствует себя вещью, то, что она привлекательна и подвижна, не отменяет сути такого способа существования. И наоборот, по мере того как овеществление стремится стать тоталитарным в силу своей технологической формы, сами организаторы и администраторы обнаруживают все большую зависимость от механизмов, которые они организуют и которыми управляют. В этой взаимной зависимости уже не осталось ничего от диалектического отношения между Господином и Слугой, которое было разрушено в борьбе за взаимное признание; это скорее порочный круг, в который заключены и Господин, и Слуга.

Эстетическая редукция проявляется в технологическом преобразовании Природы
там, где ей удается связать процесс овладения с освобождением. В этом случае
покорение Природы, смягчая слепоту, жестокость и буйство, смягчает также
жестокость человека по отношению к Природе. Культивация почвы качественно
отличается от разрушения почвы, извлечение природных ресурсов - от
расточительной эксплуатации, а расчистка лесов - от их крупномасштабной вырубки.
Также и устранение неплодородия, болезней и злокачественного роста, которые
естественны, как и человеческие несчастья, служит освобождению жизни.
Цивилизация достигла этой "иной", освобождающей трансформации в своих садах,
парках и заповедниках. Но за пределами этих небольших защищенных уголков она
обращается с Природой так же, как с человеком, т.е. как с инструментом
деструктивной продуктивности.

Подобно технологии, искусство творит иной универсум мышления и практики,
враждебный существующему, хотя и помещающийся внутри него. Но в
противоположность техническому универсуму, универсум искусства - это универсум
иллюзии, видимости (Schein), которая, однако, обладает сходством с
действительностью, и существование которой - и угроза, и обещание этой
действительности (См. главу 3. - Примеч. авт.) Художественный универсум
организуют образы жизни без страха, скрытые за разнообразными формами маски и
умолчания, поскольку искусство не имеет силы ни преобразовывать эту жизнь, ни
даже адекватно ее представлять. И все же бессильная, иллюзорная истина
искусства (которая никогда не была более бессильной и более иллюзорной, чем
сегодня, когда она стала вездесущей составляющей управляемого общества)
свидетельствует о значимости его образов. Чем более кричаще иррациональным
становится общество, тем значимее рациональность художественного универсума.

Это описание носит именно тот метафизический характер, который
позитивистский анализ хочет устранить с помощью перевода, но перевод устраняет
то, что требовалось определить. Существует множество более или менее
удовлетворительных "технических" определений красоты в эстетике, но, кажется,
только одно сохраняет переживаемое содержание красоты и поэтому является
наименее точным - красота как "promesse de bohnheur" ( Стендаль. - Примеч.
авт.). Оно схватывает связь с состоянием людей и вещей и с отношениями между
ними, которые мгновенно возникают и исчезают, которые проявляются в таком
множестве различных форм, сколько существует людей, и которые своим
исчезновением открывают видение возможного.
Протест против неясного, скрытого, метафизического характера таких
универсалий, настойчивое требование знакомой и безопасной надежности здравого
и научного смысла до сих пор обнаруживают нечто от той первобытной тревоги,
которая именно и направляла зафиксированную в письменных источниках философскую мысль в ее эволюции от религии к мифологии и от мифологии к
логике; защищенность и безопасность по-прежнему составляют важнейшую часть
как интеллектуального багажа, так и национального бюджета. Нам кажется, что
неочищенный опыт ближе к абстрактному и универсальному, чем аналитическая
философия, ибо он причастен метафизическому миру.
Универсалии представляют собой первичные элементы опыта - универсалии не
как философские понятия, а как качества самого мира, с которым мы ежедневно
сталкиваемся.

Аналитическая философия часто создает атмосферу обвинения и комиссии по
расследованию. Интеллектуалы вызываются на ковер. Что вы имеете в виду, когда
говорите? Вы ничего не скрываете? Вы говорите на каком-то подозрительном языке.
Вы говорите не так, как большинство из нас, не так, как человек на улице, а скорее
как иностранец, как нездешний. Нам придется вас несколько урезать, вскрыть ваши
уловки, подчистить. Мы будем учить вас говорить то, что вы имеете в виду,
"сознаваться", "выкладывать свои карты на стол". Конечно, мы не связываем вас и
вашу свободу мысли и слова; вы можете думать, как хотите.
Но раз вы говорите, вы должны передавать нам ваши мысли - на нашем или на
своем языке. Разумеется, вы можете разговаривать на своем собственном языке, но
он должен быть переводим, и он будет переведен. Вы можете говорить стихами -
ничего страшного. Мы любим поэзию. Но мы хотим понимать ваши стихи, а делать
это мы сможем только в том случае, если сможем интерпретировать ваши символы,
метафоры и образы в терминах обыденного языка.
Поэт мог бы ответить, что, конечно, он хочет, чтобы его стихи были понятны и
поняты (для этого он их и пишет), но если бы то, что он говорит, можно было сказать
на обычном языке, он бы, наверное, прежде всего так и поступил. Он мог бы сказать:
понимание моей поэзии предполагает разрушение и развенчание того самого
универсума дискурса и поведения, в который вы хотите перевести их. Мой язык
можно изучить как любой другой (фактически, это тоже ваш собственный язык), и
тогда окажется, что мои символы, метафоры и т. д. вовсе не символы, метафоры и
т. д. - они обозначают именно то, что говорят. Ваша терпимость обманчива. Выделяя
для меня специальную нишу смысла и значения, вы предоставляете мне свободу не
считаться со здравым смыслом и разумом, но, мне кажется, сумасшедший дом
находится в другом месте.
Поэт может также почувствовать, что неприступная трезвость лингвистической
философии говорит на довольно предубежденном и эмоциональном языке - языке
сердитого старика или молодого человека. Их словарь изобилует словами
"неуместный", "странный", "абсурдный", "говорящий загадками", "чудной",
"бормочущий", "невнятный". Необходимо устранить неуместные и сбивающие с
толку странности, если мы стремимся к здравому пониманию. Общение не должно
быть выше понимание людей; содержание, выходящее за пределы здравого и
научного смысла, не должно беспокоить академический и обыденный универсум дискурса.

Но независимо от того, интегрируются они наукой или нет, философские понятия
остаются антагонистичными царству обыденного дискурса, ибо они сохраняют в
себе содержание, которое не реализуется ни в слове разговора, ни в публичном
поведении, ни в могущих быть воспринятыми условиях или преобладающих
привычках. Философский универсум, таким образом, по-прежнему включает в себя
"призраки", "фикции" и "иллюзии", которые могут быть более рациональными, чем их
отрицание, поскольку они являются понятиями, распознающими ограниченность и
обманчивость господствующей рациональности. Они выражают опыт, отвергаемый
Витгенштейном, - а именно то, что, "вопреки нашим предвзятым идеям, вполне
допустимо мыслить "такой-то" (such-and-such), что бы это ни значило" (
Wittgenstein, loc. cit, p. 47. - Примеч. авт.).

Мнимая нищета философии, всеми своими понятиями привязанной к данному
положению дел, не способна поверить в возможность нового опыта. Отсюда полное
подчинение власти фактов - только лингвистических фактов, разумеется, но
общество говорит на этом языке, и нам велено повиноваться. Запреты строги и
авторитарны: "Философия ни в коем случае не должна вмешиваться в практическое
употребление языка" ( Ibid., p. 49. - Примеч. авт.) "И мы не можем выдвигать какую-либо теорию. В наших рассуждениях не должно быть ничего гипотетического.
Следует устранить всякое объяснение и поставить на его место только описание"*
Можно спросить, что же остается от философии? Что остается от мышления,
разумения, если отвергается все гипотетическое и всякое объяснение? Однако на
карту поставлены не определение или достоинство философии, но скорее шанс
сохранить и защитить право, потребность думать и высказываться в понятиях,
отличных от обыденно употребляемых, значение, рациональность и значимость
которых проистекает именно от их отличия. Это затрагивает распространение новой
идеологии, которая берется описывать происходящее (и подразумеваемое),
устраняя при этом понятия, способные к пониманию происходящего (и
подразумеваемого).