Одномерный человек

Нет оснований полагать, что этот конец будет благополучным. Обладая
значительными экономическими и техническими возможностями, существующие
общества уже вполне могут позволить себе пойти на приспособительные шаги и
уступки обездоленным, а их вооруженные силы достаточно обучены и оснащены,
чтобы справиться с чрезвычайными ситуациями. Однако призрак конца цивилизации
продолжает блуждать внутри и за пределами развитых обществ. Напрашивается
очевидная историческая параллель с варварами, некогда угрожавшими
цивилизованной империи; вторым периодом варварства вполне может стать
продолжение империи самой цивилизации. Но вполне вероятно, что исторические
крайности - высшая степень развития сознания человечества и его наиболее
эксплуатируемая сила - могут сойтись и на этот раз. Это - не более чем вероятность.
Критическая теория общества не располагает понятиями, которые могли бы
перебросить мост через пропасть между его настоящим и будущим; не давая
обещаний и не демонстрируя успехов, она остается негативной. Таким образом, она
хочет сохранить верность тем, кто, уже утратив надежду, посвятил и продолжает
посвящать свои жизни Великому Отказу.
В начале эпохи фашизма Вальтер Беньямин написал:
Nur um der Hoffnungslosen willen ist uns die Hoffnung gegeben.
Только ради потерявших надежду дана нам надежда.

Самоопределение предполагает наличие свободной энергии, не
расходуемой в навязываемом физическом и умственном труде за пределами личной
сферы. Эта энергия должна быть свободной еще и в том смысле, что она не
направляется на работу с товарами и услугами, удовлетворяющими потребности
индивида, делая его в то же время неспособным к формированию собственной
жизни, неспособным оценивать возможности, отнимаемые этим удовлетворением.
Комфорт, бизнес и обеспеченная работа в обществе, готовящемся к ядерному
уничтожению, могут служить универсальным примером порабощающего довольства.
Освобождение энергии от действий, предназначенных для поддержания
деструктивного процветания, означает понижение высокого, уровня рабства, что
позволит индивидам развить ту рациональность, которая может сделать возможной
умиротворенное существование.
Новый жизненный стандарт, приспособленный к умиротворению существования, в
будущем предполагает также сокращение населения. Вполне понятно и даже
разумно, что индустриальная цивилизация полагает законным уничтожение
миллионов людей в войне к ежедневные жертвы в лице всех тех, кто лишен
необходимой поддержки и защиты, но выставляет напоказ свои моральные и
религиозные колебания, когда вопрос касается ограничения производства новой
жизни в обществе, которое до сих пор приводится в движение запланированным
уничтожением жизни в Национальных Интересах и незапланированным лишением
жизни во имя частных интересов. Эти моральные колебания вполне понятны и
разумны, поскольку такое общество нуждается во все возрастающем количестве
клиентов и сторонников; необходимо регулировать постоянно возобновляемый
излишек.
Однако требования прибыльного массового производства не обязательно
совпадают с нуждами человечества. Проблема состоит не только (и, вероятно, не
главным образом) в необходимом пропитании и обеспечении увеличивающегося
населения - она прежде всего в числе, в простом количестве. Обвинение,
провозглашенное Стефаном Георге полвека назад, звучит не просто как поэтическая
вольность: "Schon eure Zahl ist Frevel!" (Уже то, сколько вас, есть преступление
(нем.) - Примеч. авт.)
Преступление общества состоит в том, что рост населения усиливает борьбу за
существование вопреки возможности ее ослабления. Стремление к расширению
"жизненного пространства" действует не только в международной агрессии, но и
внутри нации. Здесь экспансия всех форм коллективного труда, общественной жизни
и развлечений вторглась во внутреннее пространство личности и практически
исключила возможность такой изоляции, в которой предоставленный самому себе
индивид может думать, спрашивать и находить ответы на свои вопросы. Этот вид
уединения - единственное условие, которое на основе удовлетворенных жизненных
потребностей способно придать смысл свободе и независимости мышления, - уже
давным-давно стал самым дорогим товаром, доступным только очень богатым
(которые им не пользуются). В этом отношении "культура" также обнаруживает свое
феодальное происхождение и ограничения. Она может стать демократической
только посредством отмены демократии масс, т.е. в том случае, если общество
преуспеет в восстановлении прерогатив уединения, гарантировав его всем и
защищая его для каждого.

В условиях репрессии, в которых мыслят и живут люди, мышление - любая форма
мышления, не ограничивающаяся прагматической ориентацией в пределах status
quo, - может познавать факты и откликаться на них, лишь "выходя за их пределы".
Опыт совершается перед опущенным занавесом, и если мир - лишь внешняя
сторона чего-то, что находится за занавесом, то, говоря словами Гегеля, именно мы
сами находимся за занавесом. Мы сами - не в качестве субъектов здравого смысла,
как в лингвистическом анализе, и не в качестве "очищенных" субъектов научных
измерений, - но в качестве субъектов и объектов исторической борьбы человека с
природой и обществом. И факты суть то, что они есть, именно как события этой
борьбы. Их фактичность - в их историчности, даже тогда, когда речь идет о факте
дикой, непокоренной природы.

Несмотря на все исторические изменения, господство человека над человеком в
социальной действительности по-прежнему есть то, что связывает
дотехнологический и технологический Разум в единый исторический континуум.
Однако общество, нацеленное на технологическую трансформацию природы и уже осуществляющее ее, изменяет основу господства, постепенно замещая личную
зависимость (раба от господина, крепостного от владельца поместья, а последнего от дарителя феода и т.д.) зависимостью от "объективного порядка
вещей" (экономических законов, рынка и т.п.). Разумеется, "объективный порядок
вещей" сам является результатом господства, но тем не менее нельзя отрицать, что теперь господство порождает более высокий тип рациональности - рациональности общества, которое поддерживает свою иерархическую структуру за счет все более
эффективной эксплуатации природных и интеллектуальных ресурсов и все более
широкого распределения продуктов этой эксплуатации. Ограниченность этой
рациональности и ее зловещая сила проявляются в прогрессирующем порабощении человека аппаратом производства, который увековечивает борьбу за существование
и доводит ее до всеобщей международной борьбы, разрушающей жизнь тех, кто
сооружает и использует этот аппарат.

Дисгармония между индивидуальными и общественными потребностями и недостаток представительных учреждений, в которых индивиды работали бы для себя и высказывались бы за себя, ведет к действительности таких категорий, как Нация, Партия, Конституция, Корпорация, Церковь — действительности, которая не совпадает ни с одной конкретной данностью (entity) (индивидом, группой или учреждением). Такие категории выражают различные степени и формы овеществления. Их независимость, пусть реальная, одновременно неподлинна, поскольку это независимость определенных сил, организующих общество как целое. По-прежнему сохраняется необходимость в обратном переводе, который бы разрушил неподлинную субстанциальность категории, — но это уже политическая необходимость.
Они верят, что они умирают за Класс, а умирают за партийных лидеров. Они верят, что они умирают за Отечество, а умирают за Промышленников. Они верят, что они умирают за свободу Личности, а умирают за Свободу дивидендов. Они верят, что они умирают за Пролетариат, а умирают за его Бюрократию. Они верят, что они умирают по приказу Государства, а умирают за деньги, которые владеют Государством. Они верят, что они умирают за нацию, а умирают за бандитов, затыкающих ей рот. Они верят — но зачем верить в такой тьме? Верить, чтобы умирать? — когда все дело в том, чтобы учиться жить?