Human Lost

Из письма Авиловой — Чехову: 'Если тебе однажды понадобится моя жизнь, приходи и возьми её..' В этой строчке, словно бы вся судьба любви и озябшей души на этой глупой земле. Да и моя судьба. Правда, мой смуглый ангел? Грустно, что пишем и кричим мы это — любимым, но каким-то забавным образом, это словно бы читают Демоны в аду, или… санитары. Вы когда-нибудь видели, как санитары играют в снежки, в сумасшедшем доме? Дивное зрелище.

Я один раз видел. Не подумайте ничего плохого: в студенческие годы мы там давали концерт. Но выглядело так.. словно блаженно-непонятно, кто сумасшедший, а кто — нет. И даже пение синичек на ветке было чуточку с сумасшедшинкой, и важно прогуливающийся по снегу — грач, казался совершенно безумным существом, бог знает кем себя считающим: фламинго? Кошкой? Достоевским?

Как я понимаю, это биографическое произведение Дадзая. А значит, это совсем иной крен прочтения. Не искал инфы на эту тему. Больно всё это. Душа человека… больно к ней прикоснуться, даже спустя век. К таким произведениям нужен особый подход. Дадзай оказался в психлечебнице. Она у каждого своя, правда? У кого-то это отдельная палата, у кого-то офисная работа, у кого-то — брак, а у кого-то вообще — целая улица! Или белый листик бумаги с начатым письмом или стихом. Выйдешь порой на улицу и думаешь: боже.. да они же тут все сумасшедшие! И солнце это припадочное, и деревья на ветру, и кошка на дереве, и эта старушка, поглаживающая свою бледную руку, словно призрак умершего хомячка, и эта очаровательная смуглая женщина с каштановыми волосами, идущая по дорожке и разговаривающая сама с собой… Или просто она с кем-то на связи? Никак не привыкну к 21-у веку.

Ну как? Как можно оценивать такое произведение? А ну, Дадзай, развлекай меня! Да чтобы было поинтересней, как у Кизи! Или у Чехова, в палате номер 6! Чтобы поэстетичней там! И вот Дадзай, словно школьник у доски с невыученным уроком, стоит, смотрит на нас и робко раскрывает свою грудь, а там — рана в груди, сквозная, и видны звёзды и пение синички, словно бы раскачивающейся на своих качельках задумчивых, рыжеватого голоса.

А читатель ждёт. Говорит: и всё? Дадзай! А ну покажи что-то ещё, чтобы.. ух, дух захватило! Дырой в груди сейчас никого не удивишь! И тут Дадзай неуверенно улыбается…(есть робкие улыбки, влюблённые их знают, когда они похожи на губку у школьной доски, стирающей какие то слова или… себя: душу свою на лице, потому что она никому не нужна, и словно бы написана с ошибкой: жуша.. Может о такой «жуше» писал Дадзай? Чёрная бабочка поздней осенью, ползает в траве. Ужасное зрелище и противное.. не менее противное и ужасное, чем рыба, из последних сил ползающая по земле, или… человек, любящий больше жизни… и утратив ту, кто для него — бог и рай, зачем-то живёт, куда-то ходит по улице, что-то кушает, что-то читает.. а все мысли о ней, о ней, о ней…

Бабочка ползает.. человек когда-то летал. Когда его любили. Всё закономерно. Хоть ложись в траву и ползай с бабочкой, корчись в траве и шепчи имя той… кто крылья твои, и твой солнечный рай, где не умирают бабочки. Знаете, куда деваются бабочки в животе, когда нас покидают те, кого мы любили и любим больше жизни? Они сначала блуждают по всему телу, словно по психбольнице — сбежавшие и влюблённые психи: то ударяются в запястье, словно в голубое и смутное окошко, и тогда оно кровоточит и перебинтовывается, словно бы укутывая бабочку обратно, в смирительную рубашку кокона, потом бабочки ударяются в плечи, тепло журчат в горлышке, поднимаются в голову, ударяясь в висок, и там замирают: это карцер в психбольнице. Одиночная. Одну бабочку, запирают в снах, а другую — в голове, в правом виске, и они перестукиваются по ночам, как.. влюблённые барабашки.

Начинается рассказ, по русски. Со слова — Ничего. Помните Биссмарка, и его кольцо с этим русским словом? Оно не менее таинственное и роковое, чем и Невермор, из стихотворения Эдгара По — Ворон: он спрашивал ворона, где его возлюбленная, встретится ли он с ней хоть в раю.. И ворон отвечал: никогда.. Кстати, сейчас пришло на ум, что русская песня: Я спросил у ясеня, где моя любимая.. Это русская версия Ворона. О мой смуглый ангел.. если бы ворон, или хотя бы, ясень, ответили: была тебе любимая, а стала мне.. жена. Я бы может не так ревновал и убивался. Я бы думал: ну.. любимая сошла с ума. Бывает. И теперь она любит ясень, больше чем меня. И тополь. И клён.. Ясень пень, они красивее меня, зеленее.. Но я её не брошу. Я буду с ней до конца. С ними.. Я когда умру, то даст бог, стану клёном. Клён вырастет над моей могилкой и тогда любимая полюбит меня. Главное, чтобы рядом ясень не вырос. Иначе я, клён, сойду с ума от ревности и после смерти.

А тут, у Дадзая — ничего. Это запись в дневнике. От 13 ноября. И на другой день..  — ничего. Помните, как Ной посылал голубя с ковчега и он прилетал уставший, и.. кажется, безумный. И лишь на третий день, принёс оливковую ветвь. А что у Дадзая? На третий день нахождения в психбольнице…  голубь прилетел с санитарочкой. Шутка. Короткая запись: «Как глубоко..». Что это значит? Может первые два слова — значили пустоту жизни? Сердце бьётся в жизни, просит о помощи… и ничего, никого. Так душа после смерти словно бы оглядывается на метельную пустоту и говорит: ничего… Ложится в снег и делает «ангела». Но если это так.. тогда третье слово в дневнике, на третий день — «Как глубоко»  — это тактильное ощущение дна падения? Ад, или дно души.. или одиночество.. не важно.

Кто поместил героя Дадзая в психушку? Сложно понять. Либо друзья, либо.. жена. В общем, наши земные ангелы. Диалог обнажённого и сумасшедшего сердца Дадзая — с любимой, самое интересное и мучительное в этом рассказе. Это больше похоже на богоборчество, когда изувеченная душа, истово верующая до того.. сдаётся, и вступает в отчаянный спор с Богом, обвиняя его в горестях своих. Даже интересно что там было у Дадзая в реальной жизни. Как видно из его отрывочных диалогов с собой и с «богом», т.е. — с женщиной, жена его не понимала, обвиняла его во лжи и измене..

Вот, вроде бы «показания» жены верны. Не отвертишься: Дадзай был у проститутки. И даже.. брал в рот, сосок проститутки. Это измена? Только честно? 99% скажет, крикнет: да! А мне всегда в таких случаях хочется сказать: а если на вас, вот таких уверенных, в иных ситуациях, наставить револьвер и ещё раз задать вопрос, но чтобы револьвер держал — непременно, ангел, чтобы человек знал наверняка, что он то точно знает всё как есть, и ангел смуглый спросил бы вас ещё раз: ну так что, вы по прежнему уверены, что это измена? Поверьте, ооочень многие бы призадумались и сказали: а кто его знает.. жизнь, странная штука. Всё возможно, не всё так однозначно.

К слову, я мысленно, в суждениях своих, всегда ощущаю этот улыбающийся холодок револьвера ангела, на своей груди: это освежает и чуточку просветляет, не даёт душе — врать себе же. Жизнь и правда, безумная штука. Я, например, был с проститутками не раз. И любимая знала об этом. Но у меня было безупречное алиби: я любил. Просто я был в плохой компании и связался с сутенёрами. А проституткам я просто читал стихи и иногда выпивал с ними, когда мне было очень тяжело на душе.

А что же Дадзай? Как.. как объяснить то, что он брал в рот — сосок проститутки? Или так японцы пишут стихи? Слава богу я не японец.. Хотя.. Или Дадзай проиграл спор? Нет.. Всё проще: таким вот образом.. Дадзай тосковал по своей маме, видимо, умершей в детстве. Безумно? Странно? Да. Это жизнь. Каждый в ней сходит с ума по своему. Но чтобы в психушку запирали просто потому.. что ты говоришь правду.. и берёшь в рот соски чужих женщин.. Господи, да по мне тогда плачут все психбольницы Японии, России, и даже солнечного Акапулько!

Я говорю про «говорить правду», в смысле Идиота Достоевского: говорить людям то, что думаешь о них в душе, наедине с собой, и так же говорить о себе и о мире, словно твоя мысль — равна слову, а тело — душе. Таких людей мало, но они есть. И беда их в том, что их сравнивают с другими, у кого совсем иные мотивы, более подлые и тёмные.

При чтении, иной раз складывается впечатление, что тебя, по блату, провели в палату к Дадзаю, посадили в уголочке, где тебя не видят, если ты подожмёшь колени к груди и обнимешь их, словно доброго друга. И вот ты сидишь в такой позе и слушаешь.. как Дадзай бредит. Говорит то с любимой, которой нет (знакомо всем влюблённым, с разбитым сердцем, правда?), то вспоминает Чехова, Пушкина.. Наверно по своему было бы более сильно, художественно, если бы он говорил — с ними, а не просто их вспоминал.

Можно было бы сделать более интересными «монологи» Дадзая с невидимой женой? Да. Но Дадзай быть может.. просто описывал — жизнь, свои отношения. А не «развлекал» нас. И это ценно.

В этом смысле, конечно, рассказ потрясает герметичностью тишины, словно душа захлёбывается в тишине, словно душа бредёт по пустыне и призраки являются к ней, призраки Пушкина, Пруста, жены...Басё. Тотальное одиночество, когда человек тонет — в себе, и слова его, словно блёсткие и перепуганные пузырьки воздуха, всплывают на поверхность страниц и лопаются в синеве, становясь — синевой и чернилами. Вспоминается опыт одного француза. Жуткий опыт, но.. он о всех нас, на самом деле. Он проводил эксперименты с крысами, желая выяснить: сколько они могут продержаться на воде, не утонув? Оказалось — ровно 15 минут. Плюс минус минута-две. Но вот, наш учёный, словно ангел, кое-что делает: ровно на 15 минуте, он спасает крыску. А потом снова погружает её в воду. Знаете сколько на этот раз держится на воде крыска? Зная, что есть.. надежда, что её снова спасут? 60 часов. Поразительно… Вот что делает с нами надежда. Но это.. 60 часов чистого ада и бреда. Так наше сердце порой корчится в аду любви. И когда мы умрём.. оно всё равно будет держаться на плаву бессмертия и содрогаться без любимого человека.

Вот так вот корчилось и сердце Дадзая в рассказе: сердце — бредило. И вот ты словно сидишь в одной палате с Дадзаем, прижав колени к груди и… тебе хочется не то плакать, не то перекреститься, не то обнять Дадзая. Но ты этого не делаешь, потому что.. Дадзай испугается и закричит: меня в палате обнимает какой-то пьяный русский! Кто ты??! Я бы сошёл с ума от крика Дадзая, испугавшегося меня. А может я и сошёл с ума? Я ещё тот путешественник во времени, правда, моя смуглая японочка?

В какой-то момент, отрывочный бред Дадзая становится ровным.. как дыхание у детей, когда они долго плакали и уже нет сил плакать: ребёнок просто лежит на полу или в травке и пальчиком бредит, гладит травку, или пылинку: пальчик улыбается травке.. (Сейчас в Москве, грустно улыбнулась одна прекрасная женщина). Бред Дадзая становится коротким и ёмким, как хокку, или как следы ангела на весеннем снегу, заполненные улыбчивой синевой:

«Ночью под гомон цикад на исходе осени осознал своё полное поражение».

«- Устал? - Угу. Вот и вся жизнь человеческая.».

«Не стыдитесь плотской любви! Протрите глаза — любовь и совокупление — стоят бок о бок!»

Хочется добавить: словно потерявшиеся в вечернем лесу озябшие дети, грустно обнявшиеся под высоким.. клёном.

Или вот:

«Истинна любовь — слепа. Безумие, гнев… (оборвано).

Это — «оборвано», недописанность строки — словно тактильное ощущение выключенного осязания, слепоты пальцев, пишущих это. Замечали? вроде бы банальная истина, но в окружении других истин или чувств, вдруг вспыхивает с новой силой и новым светом освещает всё вокруг, как.. царица из сказки? А ведь это гениальная мысль о любви: истинная любовь — слепа. В высшем смысле. Она доверчива и идёт за любимым человеком… несмотря ни на что (простите за грустный каламбур). Только представьте.. что Орфей, спустившийся в ад к Эвридике — был бы слепым (боже, и почему ни один театральный режиссёр и поэт и художник не додумались до этого хода!!), и не смог бы оглянуться… при выходе из пещеры, и не утратил бы любимую. А на что оглядываемся мы, развращённые «зрением»? На обиды, сомнения, страхи.. и теряем любовь и себя.

Эти мысли Дадзая, в конце рассказа, напоминают чудесную книжечку: Опавшие листья, Розанова. Жизнь сквозится тихим светом, синевой, словно листва в конце октября, и падают листья, мысли, полупрозрачные и уставшие, руки опускаются, медленно… как первый листочек клёна, в августе ещё. И в конце, вместо санитаров, к Дадзаю приходит… любимая? Ну, почти: бог. Он читает Евангелие, и его кротостью пронизаны последние страницы, как светом осеннего солнца, пронизан и нежно распят — последний листок на ветке. Вероятно, где -то на дне жизни, где умерла последняя надежда, и последний друг ушёл от тебя, и любимая, отлетела от тебя, с элегантностью души, покидающей тело после смерти… да, где то там, на дне жизни и одиночества, и живёт — бог. В одной палате с человеком. И когда человека выпишут и он поселится в одиночестве на берегу моря на острове Окинава, его невидимый друг  — Любовь, поселится вместе с ним. И поселится кто то ещё. Может быть, самый грозный и милосердный ангел - прощение.