Довлатов и окрестности

Сергей Довлатов в существовании филологии сомневался: мол, что это за наука такая, если её открытия зависят от таланта учёного. Но именно филологический роман написал о Довлатове Александр Генис – на правах друга и литературного критика. Чем же такой роман отличается от прочих:

Всё понятно же, так? Мысль-то на самом деле простая: книга говорит нам об авторе, и даже больше, чем хотел бы её создатель. Вот только Генис писать понятно не любит, не получается у него без “присутствия реальности” и “несуществующей целостности”. Поэтому “Довлатов и окрестности” и тематически примыкающий к нему сборник о писателях “Частный случай” – это не о том, что и как хотел сказать писатель, а о том, что Александр Генис очень умный и со всеми дружил. Русская эмигрантская проза в Америке создавалась для аудитории в пару сотен человек, подписчиков издательства “Ардис”, и её авторам теперь трудно соответствовать масштабам, ритму жизни и интересам “наших”: не покидает ощущение, что Генис разговаривает сам с собой, да и тут снобистски:

И так везде, на каждой странице, понимаете? [На самом деле, стоило насторожиться, увидев на обложке рекомендации Л. Улицкой и Т. Толстой]. У стиля Гениса две основы: вязкое китайское письмо, дзен-буддистская мудрость; и афористичность “потерянного поколения” (Ремарк и Хемингуэй, например), и множатся бесконечные тире и причастные обороты. Как плохой учитель, автор даёт ответ уже в начале урока, пересказывая, как к нему пришёл, а читателю не остаётся иного выхода, кроме как дивиться проницательности наставника:

Особенно странно эти интеллектуальные упражнения выглядят рядом с цитатами из Довлатова, тексты которого абсолютно не вычурны, аскетично чисты и разят в самую цель. Причём Генис-то отнюдь не дилетант, напротив, его анализ главных книг СД замечателен и детализирован, а биографичность придаёт теме новое, личное, измерение. Но, облачив свои рассуждения в одежду псевдофилософских отступлений, он будто удалил из книги весь воздух.

Однажды кто-то написал о соавторе Гениса Петре Вайле: после чтения “Гения места” в упомянутые города ехать совсем не тянет. Так и здесь: с Довлатовым после “Окрестностей” познакомиться не хочется, ни лично, ни литературно. Это ведь надо было так постараться.

Когда книга Александра Гениса о Довлатове вышла в девяносто девятом, она два месяца возглавляла список самых популярных, уступив в итоге лишь пелевинскому "Generation П". И запустила у широкой публики некогда самой читающей, а к концу лихих девяностых почти утратившей интерес к серьезному чтению страны, виток интереса к биографической литературе.

Этого ни в советское время, ни на постсоветском пространстве не было. Историческую беллетристику читали, а успех биографической, тем более, написанной литературным критиком да еще имеющей подзаголовком "Филологический роман" - та еще лотерея. Однако случилось, в сегодняшней литературной жизни России биографическая и мемуарная проза заняла свое место, номинируется на престижные премии. В коротком списке нынешнего Букера книга Марии Степановой, тоже мемуаристика.

В преддверие довлатовского юбилея "Довлатов и окрестности" выходят дополненным изданием с P.S. куда вошла краткая история "Нового американца" - газеты под его главным редакторством и некоторые воспоминания, не вошедшие в первую версию. Такое "Двадцать лет спустя" (на самом деле даже двадцать два). Сама я, признаюсь, восприняла книгу в год выхода настороженно: вот, мол, примазываются всякие к славе нашего писателя - не стану читать.

Прошедшие годы переменили мнение об Александре Генисе и его постоянном соавторе Петре Вайле, я узнала и полюбила их творчество, и сегодня книга стала для меня настоящим подарком. Филологический роман подзаголовком не случаен, это книга о литературе, о языке, обусловленная совместным пребыванием в континууме, не в меньшей степени, чем мемуаристика.

Да, он был громадным (во всех возможных смыслах) глыба-человечище, уникальный литературный дар, сродни гениальности Высоцкого в музыке и Стругацких в литературе - любили пионеры и пенсионеры, уголовники и академики. Да демонстрировал колоссальную эрудицию и пребывание в одном с ним пространстве превращалось в бесконечную литературную игру, сорт буриме, но и накладывало серьезные обязательства - страшно оказаться недостаточно остроумным, знающим, ярким. Буквально ощущение, что для того, чтобы соответствовать, нужно изъясняться стихами экспромтом.

Книга Гениса это бесконечный роман с языком. Вот так Сергей работал с прилагательными (ну, знаете это общее место в наставлении пишущим "дави наречия"?). Довлатовское отношение к прилагательным с точностью до наоборот: позвольте им заиграть неожиданным нетривиальным смыслом. Интересно о юморе - вычищайте излишки смешного из текста, написать смешно не самоцель, а средство донесения мысли. Синтаксис, построение фразы и место ударной в теле текста - Генис обо всем этом рассказывает даже подробнее, чем о биографических эпизодах.

Интересно? Да,, потому, что писатель - это не о том, как уходил в запои и умер от цирроза, не дожив до пятидесяти. Это о том что и как он писал, как относился к тому, что считал самым важным в своей жизни.

Филологический роман Александра Гениса является попыткой автора, с одной стороны, сохранить свои воспоминания о гениальном писателе, хорошем знакомом (вот уж повезло!) Сергее Донатовиче Довлатове; с другой — зафиксировать умонастроения представителей третьей волны эмиграции.

Ожидаемо, что взгляд автора на людей и события минувших лет оказался субъективен. Между тем написанные в форме эссе рассказы, вошедшие в книгу, позволяют представить, каким человеком был Довлатов, а также сложить общее представление о людях из его ближайшего окружения. Но особый интерес вызывают те главы, где с дотошностью литературного критика Генис осмысляет и переосмысляет творческое наследие Сергея Донатовича.

Однако, несмотря на то, что Довлатов значится в названии книги, всё же вряд ли его можно считать главным героем филологического романа. Зачастую Генис перетягивает одеяло на себя либо через описание курьёзных случаев из своей насыщенной литературной жизни, либо путём философских размышлений о самых разнообразных аспектах бытия, занимающих, пожалуй, не меньше четверти от всего повествования. К такому способу фиксирования истории можно относиться по-разному. Меня же это нередко раздражало. Более того, порой казалось, что отвлечённое умствование Гениса преследовало цель подчеркнуть интеллектуальность и элитарность автора, а не осмыслить феномен Довлатова.

Чётко определить книгу «Довлатов и окрестности» сложно, поскольку в ней сочетается много всего, казалось бы, совершенно несочетаемого: здесь вам и байки, и реальные истории, и филологический анализ, и философские размышления... Моё отношение к творению Гениса такое же — неопределённое. Однако всем ценителям довлатоской прозы книгу нужно читать обязательно.

Не люблю читать Довлатова, но при это очень люблю читать про Довлатова.

Если кто-то до сих пор думает, что дружба отличается от любви, то им нужно прочитать хотя бы эту книгу. Помимо прекрасного довлатовского контекста - необходимого, тысячу раз необходимого, ибо без контекста половина прелести книг Довлатова проходит мимо - это ещё и гимн дружбе, любви, гимн человеку.

В аннотации на обложке упомянуты "Роман без вранья" и "Прогулки с Пушкиным". Это едва ли не самые любимые мои книги. Редкий случай, когда аннотация не врет; книга Гениса, на самом деле, представляет собой их симбиоз.
Удивительно, что можно строить публицистику не только не ненависти, но и на любви.
Есть ещё один важный момент, который затрагивается в книге: каково жить рядом с великим человеком? Зная, что его будут упоминать в учебниках? Понимая, что ты - пусть и писатель! - никогда не встанешь рядом с ним?

"Ах, отстаньте, никак", - отвечает Генис. Есть кумиры - Бродский, Солженицын.
А есть любовь. И уже неважно, сколько отмерено таланта человеку, которого ты любишь. Потому что когда есть любовь, все остальное отходит на второй план.

Иноагент Генис познакомился с Довлатовым уже в эмиграции, и до эмиграции его не знал.
Поэтому любая спекуляция о советском периоде Довлатова - это мешок сплетен и глупостей.
Стоит помнить ещё о двух вещах, открывая эту книгу.
Первая - фигура Довлатова как "писателя"приобрела одиозность уже после смерти Довлатова, до его смерти его литературная репутация - весьма сомнительна. Довлатов - не писатель, а журналист, и очерки его (принимаемые людьми за "творчество") с литературой не связаны.
Второй момент - Довлатов при всем своем весе и росте как "писатель" весьма слаб, и при иных раскладах вошёл бы в тройку, но не выше.
Генис же пытается высказаться как понимает и может: пьющий писатель - неудачник пытается пробиться, ничего не получается, он пьет, что в Ленинграде, что в Прибалтике, что в США - и какая разница, где пить?
Разница только в наградах за алкоголизм: в СССР - плевок и брезгливость, в США - публикации в "Ньюйоркере" и симпозиумы.
Но будущего нет ни здесь, ни там.

Ещё момент, почему я считаю эту книгу слабой, это ее автор.
Александр Генис не входит в число людей, книги которого стоило бы спасать при пожаре: пишет он очень много, но в этом "много" нет различия, и о чем бы не писал Генис - он однотипен и дальше содержания журнала "Новый мир" не идёт.  Киото скажет, что это стиль, я же, человек, читающий Гениса, скажу, что это лень.
Да, Генис написал, но написал лениво.
И дело не только в замаскированной пустоте, сколько во вторичности высказывания: все разом остановились в развитии в шестидесятых, и до сих пор тянут лямку: псевдолиберальные идеи высказываются на кухнях, только за окном кухни не Марьина роща, а Куинс.

Тема "Довлатов каким я его помню" точно так же неинтересна, как и темы "Алексей Сафронов каким я его помню" или "Николай Панферов каким я его помню" - сейчас, в 2025 году, откровенно не интересны не только содержательны: набор сплетен, весёлых и трагичных шуток, не выходящих за рамки дискурса, но и стилистически, при чем стиль вполне соответствует нормам соцреализма: жизнеописание человека даётся только с позиции внешней борьбы, герой погиб, но дело его живёт, победитель - значит, коммунист и так далее (Иосиф Юзовский в одной из своих рецензий ещё в сороковых годах все это перечислил, гляньте).

Чтобы понять, какой Довлатов писатель, достаточно прочесть его вслух.

А по поводу пьянства: гениальность отдельно, социология отдельно. Есенин пьет, потому что гениален - это откровенная чушь.  Блок уходил в запои. Ахматова выпивала. Александр Фадеев на работу неделями не выходил из-за выпивки. Но Есенин к выпивке добавлял скандалы, драки и скандалы, то есть психопатию. Романтический образ златокудрого Орфея, сложившегося вокруг Есенина поддерживается до сих пор. Романтического образа вокруг Довлатова нет не потому что он не пьет или не достаточно талантлив, а потому что его пьянки происходят не среди проституток и бандитов, а посреди питерской коммуналки. Быть Орфеем между тазами и корытами не особо получается. Генис лепит символ, вписывающийся в рамки условности - нужно рассказать историю о злом совке и добром штате, и нужный герой - путешественник (травелог по пивным).
И жизнь в состоянии не-свободы и жизнь после - в сущности, не изменилась стилистически. Написание Довлатовым до эмиграции и после эмиграции не так и развеяться. Книги ничем друг от друга не отличаются: все то же юмор, все тот же"трёп"... Вторичность как призвание.

Что по итогу?
Генис написал книгу о том, как они жили в Советском союзе.
Главный герой - Сергей Довлатов, средней руки беллетрист и алкоголик.
Читать ли? Ради чего?

Романтика шестидесятых сменяется рвачеством семидесятых, рвачество сменяется серостью восьмидесятых, а дальше все умерли.

Не стоит оно того.

Решительно отказавшись от попытки написания биографического романа, "сомнительного гибрида художественной литературы с non-fiction", Генис называет свой литературный эксперимент (и весьма удачный эксперимент) филологическим романом.

Генис создаёт некую реконструкцию, объединяющую Довлатова с его текстами, предлагая глубокое исследование довлатовского стиля и слога, пунктирно набрасывая биографию представителя "поколения обочины", эмигранта третьей волны, диссидента не по убеждению, а по восприятию действительности.
Глубокая личная симпатия к довлатовской прозе, долгие годы служебных и личных контактов и, может самое главное, общность социального и культурного контекста, жизненных обстоятельств, наконец, позволили Генису облечь свой труд в форму мемуаров.

"Генис и злодейство - вещи несовместные"- шутка Довлатова, целиком в ключе его произведений - отменной тонкости, остроты и лаконичности. Этой книгой Генис возвращает комплимент в своей афористической манере.

Гениса читать приблизительно также как смотреть на текущую воду, горящий огорь и работающих людей.
Текст течёт неторопливо, полноводно и уверенно :-)

Ощущения при чтении совсем не похожи на ощущения от текстов Довлатова, но благодаря этой книге закрепилось послевкусие от прочитанных ранее рассказов.

Вот, например, сделал один важный вывод.

Ведь образ Довлатова трудно назвать счастливым?

Хотя он к нему явно стремился, как и все мы.

Шёл он к нему самым честным и открытым образом - следуя Призванию.

Призванию в изучении людей, которые его окружали.
Описывая отношения с ними максимально точным образом в тексте.
И Призвание это было столь велико и так выделялось на фоне остальных интересов, что Счастье, которое часто видится балансом и компромиссом, было особенно труднодостижимо.

Сборник издательства Corpus, в который вошел филологический роман о Довлатове, а также подборка более свежих очерков о русской и зарубежной литературе.

Думаю, среди людей читающих, интересующихся не только художественной литературой, но и нон-фикшн во всех его проявлениях, нет тех, кто не знает или хотя бы не слышал имен Вайля и Гениса. К их работам приходишь обычно, когда копилка прочитанной художественной прозы переполнена, и хочется чего-то иного.

Роман "Довлатов и окрестности", как сразу и предупреждает Генис, не столько о Довлатове, сколько о самом Генисе, об эмигрантской среде Третьей волны, о факторах, повлиявших на формирование Довлатова как русского автора в Америке. Генис с ноткой ностальгии делится воспоминаниями о своем знакомстве с известными литераторами того периода, о Довлатове и его работе на радио и в газете "Новый американец", о жизни в США вообще. Все это щедро приправлено рассуждениями самого Гениса об алкоголизме (которым и Довлатов страдал), и о жизни, о труде литературном и вообще. В принципе, это достаточно интересное чтение с точки зрения исследования периода в литературной жизни России, который в школьной программе практически не освещается, как правило. Параллельная реальность эмиграции, тонкие нити, связывавшие покинутую страну с новой, вообще дух эмигрантской тоски - вот вам и материал для романа. Если вы любите прозу Довлатова и прочитали достаточно, чтобы составить свое собственное мнение - рекомендую прочесть роман Гениса.

Сборник очерков о литературе "Частный случай" показал мне, что меня нисколько не интересует мнение Гениса ни о прозе Сорокина, ни о феномене Гарри Поттера, ни о таланте Беккета. Возможно, это мое высокомерие, или просто у нас с автором не совпадают взгляды на описанные предметы. Не знаю. На мой взгляд, этот сборник можно смело пропустить - я считаю, что читатели сами способны составить свое мнение об авторах и их произведениях, не обращаясь к известным писателям за подсказками.