Сексуальный студент по обмену

Мои глаза закрыты, головная боль не такая сильная, как раньше. Такие слова, как «рентген» и «перелом» раздаются вокруг меня, когда меня везут ещё по одному коридору, хотя на этот раз уже не так быстро… надеюсь.
Последнее, что я помню, это садистский доктор из ада, который дёргает и грубо выкручивает мою руку, словно она не сломана и не убивает меня, несмотря на лекарства. Страх и, очевидно, очень низкий порог боли, который я испытываю, заставляют меня мысленно закатить глаза.
И снова всё темнеет.

И я не собираюсь ломать его дух, поэтому говорю ему так же серьёзно, как и он.
— В этом есть смысл. Ты должен работать с тем же помощником. Я рада, что на эту роль не была допущена какая-то простоя девочка, — из меня вырывается сдавленный смешок. — Я уверена, Кингстон приедет в ближайшее время, но если не приедет, или ты поменяешь своё решение, просто найди меня.
— Хорошо! Я пойду и всё подготовлю к его приезду.
И он убегает с беззаботным оптимизмом, которого даже я не испытывала, когда мне было девять.

— Я помогу тебе, — ерошу ему волосы. — Я бы с радостью посмотрела, как это работает.
— Спасибо, Эхо, но … — он уворачивается, больше не глядя на меня.
— Но что?
— Ты не знаешь всех хитростей и всего остального. Мне нужен мой помощник, — он спешит обнять меня, положив голову мне на плечо. — Прости. Может быть, в следующем шоу.
Я что получила отворот поворот от своего девятилетнего братишки? Я бы посмеялась, не будь он таким чересчур серьёзным, к тому же, я слишком его люблю, чтобы на него обижаться. Плюс, я, кажется, ни над чем не могу смеяться, пока у меня под кожей тлеют горячие угольки.

Делаю глубокий вдох, успокаивающий выдох, а затем мило улыбаюсь Сэмми.
— О которых секретных штучках мы говорим? Возможно, я смогу тебе помочь.
Он дважды оглядывается вокруг, а затем наклоняется и шепчет:
— Моё магическое шоу. Кингстон помогал мне с ним. Почти всё готово, и я знаю, что оно понравится папе, и он разрешит мне показать его на Рождественском шоу!
Моя улыбка становится шире от волнения в его голосе. Такой милый мальчик. Как Кингстон мог о нём забыть?! Какой нужно быть огромной задницей, чтобы кинуть маленького мальчика, у которого лицо сияет при разговоре о своей цели, заставляя его весь день сидеть на крыльце и ждать.

Он внезапно встаёт. Ощущаю холод на щеках от потери его рук, которыми теперь он зарывается в свои волосы.
— Я всегда буду делать так, чтобы ты была в безопасности, Эхо. И если тебе что-нибудь нужно, всё что угодно, — говорит он, его голос становится тише, — дай мне знать. Но это… — он делает паузу, затем качает головой. — Сладких снов, Любовь моя.
Ещё долго, после того, как он уходит, я сижу ошеломлённая, замерев на месте. Никто не сможет поспевать за этой сокрушительной, дезориентирующей, приводящей в ярость игрой туда-и-обратно, в которую он играет.
Кингстон даёт, Кингстон забирает обратно.
Мазохист.

— Ты… ты скучаешь по мне, Кингстон?
— Очень сильно, — отвечает он, словно огромный камень падает с души. Он поднимает свободную руку и прикасается к другой моей щеке, удерживая моё лицо. — Не подумай, что я хам, но я был очень благодарен за этот лунатизм. По крайней мере, я видел тебя... Держал тебя, укладывал в кровать. Несколько раз, я даже думал, что ты просыпалась, шепча моё имя, но нет. Ты говорила во сне — моё имя, — кончики его пальцев нежно скользят по моей коже, и он следует глазами за их движением. — И я пользовался этим — немного несправедливо, я признаю, как и то, что делаю прямо сейчас.

— И что насчёт лестницы? Это опасно. Расскажи, какие меры предосторожности ты отказываешься предпринимать, чтобы я мог переубедить тебя снова к ним прибегнуть?
Я верчу в руках своё одеяло, уставившись на него, а не на Кингстона.
— У меня был звоночек на двери. Клянусь, Себастьян мог услышать эту вещь, прежде чем тот звонил. Но когда он уехал, я сняла его. Никто не услышит его, кроме моих родителей, а этого точно не произойдёт. И когда я узнала, что ты тут останешься, решила не возвращать его обратно. Я… не хотела, чтобы ты узнал. Чёртов чай. Думаю, я начну удваивать свою дозу.

— Ты забыла выпить свой чай сегодня вечером?
— Что? — пищу я. Откуда он узнал об этом?
— Должен ли я спуститься вниз и сделать тебе его?
— Нет... и теперь я действительно хочу поговорить. И да, я забыла. Я просто немного… выбилась из колеи, полагаю.
— Такое же чувство, — он заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо. — Мне очень жаль. Пожалуйста, верь мне, когда я говорю тебе, что не хочу делать ничего такого, что тебя расстроит.
Я киваю.
— Я это понимаю. Что сделано, то сделано. Я всё понимаю, — ненавижу это, но понимаю. — Откуда ты узнал о моём чае?
Он смеётся, мягко и гулко.
— Я знаю много чего о тебе, Эхо.
— Это я поставила тебе синяк, не так ли?
— Ага, — он берёт меня за руку, массируя мою ладонь большим пальцем. — Но это моя вина. Я не знал, что в такой момент не стоит пытаться разбудить лунатика.
— Мне очень жаль.
Он прикасается пальцем к моему рту и улыбается.
— Ничего страшного. Как я уже и сказал, моя вина. И сегодня… ну, у меня не было выбора, кроме как разбудить тебя, следя всё время за правым хуком. Я не мог допустить, чтобы ты спустилась вниз.
— Как… как давно ты знаешь?
— С моей второй проведённой здесь ночи.