Магия и тайна Тибета

Полицейские, которых называют добдобами, заслуживают особого описания. Их рекрутируют среди атлетически сложенных неграмотных задир, чьи отцы поместили их в монастырь детьми, хотя им предназначалось жить в трущобах. Смелые, как дикие животные, всегда готовые к драке, эти наглецы и мерзавцы обладают всеми живописными особенностями средневековых хулиганов. Их отличительный знак – грязь, которая, они убеждены, усиливает боевые качества мужчины. Настоящий храбрец никогда не умывается да еще чернит лицо жирной сажей со дна котлов, пока не превратится в негра. Иногда бедность вынуждает добдоба носить отрепья, но чаще всего он намеренно рвет и портит монашескую одежду, чтобы выглядеть, так он думает, более устрашающе. Почти всегда, надев новое платье, он первым делом его пачкает – так велит традиция. Любую, самую дорогую ткань добдоб пачкает – растирает в черных ладонях масло и размазывает его по новой одежде. Эти странные парни считают: нет ничего элегантнее, чем мантия и тога, сверкающие, как бархат, и жесткие, как броня, после того как на них постоянно и скрупулезно наносятся слои грязи и помоев.

У этих групп есть любопытный обычай – поручать на время некоторое количество денег или товаров официальному представителю монастыря, а он торгует на этот капитал таким образом, чтобы тратить часть дохода на некоторые особые нужды монастыря. Например, поставляет в течение года или более масло, необходимое для зажигания ламп в особых лха кхангах, или обеспечивает фиксированное количество обедов для всего сообщества, или тратит деньги на ремонт зданий, на лошадей, прием гостей и многое другое. В конце этого периода (от года до трех лет) доверенный капитал следует возвратить. Если человек, который брал его на время, получил прибыль большую, чем необходимо для покрытия расходов (чем больше, тем лучше), он оставляет эту разницу себе. Но если тратит больше, чем заработал, должен возместить убыток из своего кармана. В любом случае капитал остается неприкосновенным.

Несмотря на то что я, как женщина, не допускалась на такие монастырские банкеты, когда жила в Кум-Буме и других монастырях, мне всегда приносили полный горшок особых деликатесов, подаваемых в тот день, прямо домой, если я изъявляла желание. Именно так я познакомилась с некоторыми блюдами монгольской кухни – из баранины, риса, китайских фиников, масла, сыра, творога, вареного сахара и множества других ингредиентов и специй, которые варят одновременно. Это не единственный образец кулинарного мастерства, которым меня баловали ламаистские «шеф-повара». Во время еды часто происходит распределение денег. Монголы далеко опередили тибетцев в своем либеральном отношении к духовенству. Мне приходилось видеть, как некоторые из них оставили более десяти тысяч долларов в монастыре Кум-Бум во время своего пребывания там. Итак, день за днем и в морозное утро, и на рассвете теплого летнего дня эти особые ламаистские утренники проходят в бесчисленных гомпа на всей огромной территории[42], – Тибет только малая часть ее.

Трапа приносят из дома и немного цампы[41]: эта мука вместе с чаем, подаваемым свободно, – их завтрак. Есть дни, когда цампу и кусок масла раздают вместе с чаем, или вместо чая готовят суп, или даже кладут мясо в чай и в суп. Обитатели известных ламаистских монастырей довольно часто наслаждаются такими завтраками, которые приносят в дар богатые паломники или щедрый великий лама, принадлежащий к этому монастырю. В таких случаях кухня гомпа переполнена горами цампы и громадными кусками масла, зашитого в овечьи желудки. Еще более «величественное» зрелище представляет собой кухня, когда речь идет о приношениях для супа: тогда там лежат до сотни бараньих туш – баранов забили для этого бульона, достойного Гаргантюа.

Длительные службы прерываются ради высоко ценимого всеми чаепития на тибетский манер: горячий чай со сливочным маслом и солью доставляют в больших деревянных кадушках и разносят по рядам. Каждый трапа вытаскивает свою собственную чашу, до того момента хранившуюся под одеждой. На чашах особые надписи, различные у разных сект. Во время общего чаепития не разрешается пользоваться ни фарфоровыми, ни украшенными серебром чашами. Даже высшее духовенство должно довольствоваться простой деревянной посудой. Но ламы ухитряются избегать и этого правила, установленного в память о реинкарнации и бедности – изначально неотъемлемой части буддийского учения. Чаши самых богатых монахов тоже из дерева, но иные – из особых сортов древесины: их вырезают из ценного нароста на стволе определенных деревьев; такая чаша может стоить около шести фунтов стерлингов в местной валюте. В богатых гомпа чай обычно заправляют сливочным маслом, – монахи приносят с собой на общее собрание небольшие горшки, куда наливают немного масла, всплывающего на поверхность жидкости. Это масло используется ими дома или продается, чтобы снова класть в чай или заполнять им лампы для освещения дома, – но не алтарные лампы, тут требуется новое масло.

Начинаются песнопения – глубокие по тону, в замедленном ритме. Иногда пение гимнов сопровождается колокольчиками, завывающими гъялингами[37], грохочущими рагдонгами[38], крошечными барабанчиками и большими барабанами, отбивающими ритм. Младшие послушники, сидящие у самых дверей на краешках скамеек, едва смеют дышать – знают: стоглазый чёстимпа[39] тут же заметит и тихое словечко, и лишний жест – недаром висят рядом с его высоким стулом, всегда под рукой, устрашающие посох и плеть. Наказания, однако, предназначены не только для маленьких мальчиков – и вполне взрослых членов духовного ордена время от времени подвергают им. Мне пришлось стать свидетельницей неприятных сцен подобного рода. Одна из них произошла в монастыре секты Сакайа во время торжественного празднества. Несколько сот монахов собрались в тсокханг (зале для собраний); служилась обычная в таких случаях литургия, звучала музыка; трое передали что-то друг другу жестом. Сидели они не на передней скамье и сочли, что их вполне прикрывают сидящие впереди: легкие движения рук, взгляды, которыми они обменялись, останутся не замеченными чёстимпой. Однако боги – покровители монастыря – наделили, видно, сурового служителя сверхъестественной остротой зрения: чёстимпа разглядел правонарушителей и направился прямо к ним.

Всюду бесчисленные изображения Будды и других божеств – свисают с высокого потолка и галерей, стоят у высоких колонн; сонм других достойных поклонения святых, богов и демонов смутно проглядывает с фресок, украшающих стены темного сооружения. В конце зала, за рядами масляных ламп, мягко сияет позолоченная статуя бывшего великого ламы и массивные серебряные и золотые раки – в них хранятся пепел или мумифицированные тела. Мистическая атмосфера окутывает людей и предметы, погружая во мрак будничные детали, облагораживая позы и лица. Какие бы несообразности ни заметили вы среди собравшихся здесь монахов, все в целом представляет весьма впечатляющее зрелище.

Над перистилем зала вырисовываются на фоне звездного неба силуэты молодых послушников, обмотанных священническими тогами, – ряд темных неземных существ: они спустились с небес, чтобы разбудить впавших в смертный сон мертвых. И впрямь, безмолвный гомпа, с множеством низких побеленных домиков, кажется ночью огромным некрополем. Но вот музыкальный призыв замолкает; в окнах царственных гарбас[35] слышится шум из ташас[36], разбросанных вокруг них. Открываются двери, сотни ног шлепают по улицам и проспектам города-монастыря: ламы направляются на утреннее собрание. Как только они входят во двор общего зала, небо бледнеет и начинается день. Сняв фетровые сапоги, – их оставляют на улице, сваливая в кучи тут и там, – каждый спешит занять свое место. В больших монастырях собирается по нескольку тысяч монахов. Разношерстная, оборванная, дурно пахнущая толпа составляет причудливый контраст с роскошью и пышностью высших священнослужителей: они в золотых парчовых облачениях, а чонг чен шалнго – настоятель, избранный правитель гомпа, – в усыпанной драгоценностями накидке и с таким же посохом.

Наконец мне удалось выбраться из района беспорядков. Я в Амдо, устроилась на территории дворца Пегьяй-ламы, в монастыре Кум-Бум; снова погрузилась в тибетскую жизнь.«Приветствия БуддеНа языке богов и языке лусов[34],На языке демонов и языке людей,На всех сущих языкахЯ славлю Учение». Несколько парней стоят на плоской крыше общего зала и очень быстро читают литургические формулы, одновременно поднимая ракушки (музыкальный инструмент) к губам: по очереди делают вдохи, а их товарищи дуют. По спящему еще монастырю разносится звонкими волнами протяжный рев, то поднимаясь, то опускаясь в крещендо и диминуэндо.

С удовольствием вспоминаю чаепитие с губернатором Шенси. Враги окружили город; чай подавали солдаты с винтовками на плечах и револьверами за поясом, готовые отразить нападение – его ждут с минуты на минуту. И все же гости спокойно беседуют; их исключительная, совершенно спокойная вежливость – плод старого китайского воспитания. Обсуждались философские вопросы; один из чиновников, который прекрасно говорил по-французски, исполнял роль переводчика. Какие бы чувства ни испытывал губернатор во время этого приема, проходившего в столь трагических обстоятельствах, на лицах гостей сохранялись улыбки. Беседа за чайным столом сродни дискуссии литераторов, увлекшихся интеллектуальной игрой, а заключалась она в обмене тонкими мыслями, совершавшемся самым бесстрастным образом. Как рафинированны и цивилизованны китайцы – просто чудо – и как привлекательны, хотя конечно же и у них есть слабые стороны.

Пришлось мне познакомиться и с гражданской войной, и с разбоем; пыталась ухаживать за раненым, оставленным без всякой помощи; однажды утром узрела связку голов (недавно обезглавили грабителей), развешанных над дверью нашей гостиницы. У моего уравновешенного сына эта картина вызвала философские мысли о смерти, и он спокойно мне их высказал. Дорогу впереди нас блокировали войска. Надеясь избежать соседства с военными действиями, сворачиваю в город Тунгчоу, в нескольких милях от прямого пути в Суан-фу. Через день после моего приезда Тунг– чоу осаждают. Враги взбирались на городские стены по высоким лестницам, а обороняющиеся осыпали их градом камней. Мне казалось – я внутри ожившей древней картины, изображающей войны старых времен. Из осажденного города я убежала во время бури, когда армия укрылась по другую сторону стен. Моя телега бешено неслась в ночи, и вот мы у реки: переберемся на другой берег – там обретем безопасность. Зовем паромщика, но в ответ с того берега раздаются выстрелы.

Мне удалось встретиться и поговорить с несколькими отшельниками; затем я повернула к границе. Британский представитель в Гангтоке уже прислал мне через одного крестьянина из Сиккима приказ покинуть тибетскую территорию. Прежде я не повиновалась – хотела закончить путешествие в соответствии со своими планами, – но теперь мои задачи выполнены; предвидя последствия длительного вторжения на запрещенную территорию, я готовилась попрощаться с Гималаями. Второе письмо, приказывающее мне покинуть окрестности границы с Тибетом, настигло меня уже по дороге в Индию, откуда я собиралась направиться на Дальний Восток. Еще раз пересекла я Гималаи, чтобы попасть в Индию. Грустно покидать зачарованный край, где в течение нескольких лет живешь самой фантастической и увлекательной жизнью; но, как ни чудесно знакомство с Тибетом, я не разглядела и сотой доли необычного, мистического учения и практик, скрытых от непосвященных в отшельнических пещерах Страны снегов. Путешествие в Шигадзе тоже лишь приоткрыло мне завесу над ученым Тибетом, дав возможность кратко познакомиться с его университетами и их огромными библиотеками. Сколько еще остается непознанного! А я уезжаю…
Направлялась я в Бирму и провела несколько дней отдыха в горах Сагейн с каматангами, созерцательными монахами одной из самых суровых буддийских сект. Потом поехала в Японию, где окунулась в покой Тёфоку-джи, монастыря секты Дзэн, веками собиравшей интеллектуальную аристократию страны.

В Тибете существуют особые сиденья, которые называют гамти (ящики для сидения) и гомти (сиденья для медитации). Это квадратные ящики со сторонами 25–30 дюймов, одна сторона несколько длиннее других – получается спинка. На такое сиденье кладут подушку, а на нее, перекрестив ноги, садится аскет. Часто он не позволяет себе облокачиваться на спинку; чтобы поддержать свое тело во время сна или длительной медитации, использует «веревку для медитаций» (сгомтаг). Это лента из шерстяной ткани, которую пропускают под колени и через заднюю часть шеи или обвязывает ею колени и спину. Многие гомчены проводят так дни и ночи – не опираясь ни на что и не разгибая конечностей во время сна. Иногда дремлют, но никогда не засыпают крепко и, исключая краткие периоды дремоты, не перестают медитировать.

Укрыться за стенами означает, что лама никогда не подходит к единственной двери, которая ведет за ограждение вокруг жилища отшельника. Две нижние комнаты под скалой – кухня, кладовая и комната для слуг – открываются в недоступный для посторонних внутренний дворик; сбоку от него – пропасть, отгороженная высокой стеной. Верхняя часть пещеры над этими комнатами принадлежала лично ламе – забирался он туда по лестнице, через люк в полу. Это помещение располагалось на небольшой террасе, также закрытой стенами: отшельник занимался зарядкой, загорал, и при этом его никто не мог узреть снаружи и сам он не видел ничего, кроме неба над головой. Суровость уединения отшельник смягчает тем, что принимает посетителей и ведет с ними беседы, но в дополнение ко всем строгостям никогда не ложится спать и проводит ночи в гамти.

Однако я продолжала настаивать, и он решил принять меня – не совсем в ученицы, но с испытательным сроком, как новообращенную. Мои изъявления благодарности он прервал:
– Подождите, есть одно условие: обещайте мне, что не вернетесь в Гангток, не поедете на юг[31] и не предпримете никакого другого путешествия туда без моего разрешения.
Приключение становилось захватывающим; необычность его только повысила мое воодушевление – я пообещала не задумываясь. К моей пещере была пристроена грубая хижина, такая же, как у гомчена, из грубо отесанных топором досок. Горные жители в этой стране не знают пилы, а в то время и не желали знать. В нескольких ярдах построили еще одну хижину, где устроили небольшую комнату для Йонгдена и жилье для слуг.

Тибетские отшельники часто выбирают подобные места для своих одиноких жилищ. Во-первых, здесь им предоставлены подходящие условия для духовных практик. Во-вторых, сами они считают, что сумеют тут использовать свои магические способности для помощи добрым людям и животным, порабощая вредных, злобных духов и мешая им творить свои мерзские дела, – по крайней мере, такие благие намерения приписываются этим «святым» простыми людьми. Семнадцатью годами ранее лама, которого горные жители прозвали Йово-гомчен (Господин Созерцательный Отшельник), поселился в той пещере, где я и увидела его. Постепенно монахи из монастыря в Лачене помогли ему обустроиться, пока жилье его не стало таким, каким я его описала. Сначала гомчен жил в полной изоляции. Селяне или пастухи, которые приносили ему пищу, оставляли свои приношения перед дверью и возвращались, так и не увидев его. Жилище недоступно в течение трех-четырех месяцев в году, так как снега заносят долину, ведущую к пещере. Когда он постарел, то стал брать с собой мальчика в качестве помощника; в то время, когда я пришла жить в пещеру, расположенную ниже его обиталища, он уже жил со своей нареченной супругой. Гомчен принадлежал к секте «Красных шапок», и его не связывал обет безбрачия. В пещере я провела неделю, посещая гомчена каждый день. Беседы с ним были полны интереса, но еще больше меня интересовал повседневный быт тибетского отшельника.

– Монастыри, которые вы видели в Сиккиме, сильно отличаются от тибетских, – говорили мне они. – Поскольку вы не можете свободно передвигаться по Тибету, съездите, по крайней мере, в Чёртен-Ньима. Этот гомпа очень мал, но даст вам представление о том, каковы настоящие тибетские монастыри.
Итак, я направилась в Чёртен-Ньима. Монастырские обители в тех местах полностью оправдывают название гомпа (то есть «житье в одиночестве»), как по-тибетски называют монастыри. Невозможно себе представить более изолированное место. Район, где монахи построили свои дома, не только малонаселенный, а пустынный – из-за высоты. Скалы из песчаника, причудливо изъеденные эрозией, широкая равнина, спускающаяся к горному озеру, высокие снежные пики, прозрачный ручей с дном из синеватых, сероватых, зеленых и розовых камешков образуют вокруг гомпа непроходимый каменистый пейзаж, излучающий невероятный покой. Легенды и сказания оживают в этой оправе. Не обошелся без них и Чёртен-Ньима. Само это название означает Алтарь солнца и пришло из сказки. Когда-то в Чёртен-Ньима хранились драгоценные реликвии, чудесным образом попавшие сюда из Индии – спустились с неба на луче солнца. В древних сказаниях говорится, что Падмасамбхава, этот тибетский апостол, спрятал в окрестностях Чёртен-Ньима большое количество рукописных текстов, содержащих мистическое учение, – он считал преждевременным открывать его людям, так как в VIII веке, когда он посещал Тибет, тибетцы еще не обладали интеллектуальной культурой. Великий учитель предвидел, что через много лет после того, как он покинет этот мир, ламы, удостоенные чести за свои бывшие жизни, снова найдут эти тексты. Несколько трудов, как говорят, найдены в этом районе, и есть ламы, которые все еще пытаются разыскать остальные. По убеждению тибетцев, вокруг Чёртен-Ньима существует сто восемь чёртенов и сто восемь родников. Все они невидимые; многие из них способны увидеть только те, чей ум особенно чист. Загаданные около этих родников желания, если их произнести в воду точно в том месте, где она бьет из земли, обязательно сбудутся.

Долина Лонак так близко к Тибету, что я не могла удержаться и не пройти через один из перевалов, ведущих в эту страну. Перевал Наго (около 18 тысяч футов) самый доступный. Погода стояла хорошая, хотя и облачная, и, когда мы отправились в путь, начался небольшой снег. Пейзаж, открывавшийся сверху, с перевала, совершенно не походил на тот, что я видела двумя годами ранее, – тогда все сияло великолепием. Теперь сумерки набрасывали серо-фиолетовую тень на огромное плато, простирающее свою величественную пустоту от подножия горы к другим скалам, неясно вырисовывающимся вдали. Но в мягком покрывале первых вечерних теней недоступное одиночество выглядело еще более волшебным и неотразимо привлекательным. Просто бесцельно бродить по этим чудесным местам для меня само по себе радость, но я имела цель. До того как я уехала из Гангтока, местные чиновники обратили мое внимание на монастырь Чёртен-Ньима.

В Тибете погребальная церемония занимает много дней; в центральных и северных провинциях высота над уровнем моря замедляет разложение; в жарких и сырых долинах трупы хранятся неделю или дольше и распространяют удушающий запах гниения. Но это никак не влияет на аппетит совершающих богослужение трапа: они продолжают давать советы умершему, отмечая дороги, по которым ему следует идти в потустороннем мире, и те, которых надо избегать. Пищу принимают прямо перед умершим, можно даже сказать – едят с ним, потому что главный монах приглашает его, называя имя, присоединиться к трапезе: «Дух, иди сейчас же сюда и поешь!»