Магия и тайна Тибета

Ритуальные жесты, сопровождающие полемику, – неотъемлемая часть дискуссий. Существуют особые способы: располагать определенным образом ожерелье из черепов на руках; хлопать в ладоши и топать ногами, задавая вопросы; другие, предписанные способы – прыгать, давая ответы и отвечая на то или иное возражение. Все это, несмотря на то что слова, которыми обмениваются спорящие, обычно представляют собой заученные цитаты и делают честь лишь памяти оппонентов, – иллюзия горячих дебатов создается гримасами и вызывающими позами. Но не все студенты философского колледжа просто попугаи. Среди них встречаются замечательно образованные люди и тонкие мысли; они могут приводить цитаты из бесчисленных книг, но способны и рассуждать, толковать старинные тексты, делать выводы из своих рассуждений. Примечательная особенность этих публичных состязаний: по завершении их те, кто признан победителями, носят на плечах тех, кто проиграл, вокруг собравшихся зрителей.

Как только послушники поступают в монастырь, они становятся владельцами части доходов гомпа[45] и подарков, которые делают почитатели сообщества. Если, став взрослым, послушник проявит наклонности к учебе и обстоятельства сложатся благоприятно, он ищет возможность поступить в один из монастырских колледжей, – во всех больших монастырях их четыре. Что касается молодых людей, которые принадлежат небольшим гомпа, где нет таких колледжей, они могут в любое время уехать и учиться где-либо еще.
Преподают следующие предметы: философию и метафизику – в колледже Ценнид; ритуалы и магию – в Гьюд-колледже; медицину по китайским и индийским методикам – в Мен-колледже; санскритские тексты – в До-колледже. Грамматике, арифметике и нескольким другим наукам обучают вне стен этих учебных заведений частные преподаватели.

Среди студентов, изучающих философию, как младших, так и старших, регулярно проводятся дискуссии, часто на открытом воздухе: обширные тенистые сады за стенами всех больших ламаистских монастырей как раз и предназначены для таких целей.

Кроме значительного продовольственного обеспечения, тибетцы посылают сыновьям разные лакомства: сыр, сухофрукты, сахар, мелассу, пироги и т. д. Такие сокровища играют большую роль в повседневной жизни мальчиков, которым посчастливилось их получать: это позволяет им совершать бесконечные сделки по обмену на другие необходимые товары, например, за пригоршню сморщенных, превратившихся в камень абрикосов или несколько кусочков сушеной баранины нанимать для услуг более бедных или просто любящих поесть товарищей. Так молодые тибетцы, только начиная изучать первые страницы религиозных трактатов, начинают постигать все премудрости торговли. Нетрудно догадаться, что успехи в первой науке часто не столь быстрые, как во второй.

Тибетский буддизм сильно отличается от буддизма на Цейлоне, в Бирме и даже в Китае и Японии, а ламаистские монастырские жилища имеют свои особенности. Как я уже говорила, в тибетском языке монастыри называют гомпа[43], то есть «дом в уединении», и это название вполне оправданно. В гордой изоляции – на большой высоте, – обдуваемые ветрами, среди дикого пейзажа тибетские гомпа выглядят несколько агрессивными, будто заявляют о своем нежелании повиноваться невидимым врагам во всех четырех сторонах света. А если прячутся между высокими горными грядами, то всегда принимают тревожный вид неких лабораторий, управляемых оккультными силами. Такая двойственность в известной степени предопределена реальностью. В наши дни тысячи монахов заняты главным образом меркантильными и другими будничными заботами, но изначально тибетские гом– па не предназначались для такого приземленно мыслящего народа.

Вслед за тем – в Корею: Панья-ан (Монастырь мудрости), скрывавшийся в сердце лесов, открыл мне свои двери. Когда я прибыла туда, чтобы просить временного убежища, сильными ливнями размыло все тропы. Монахов я застала за их спешным восстановлением. Послушник, посланный настоятелем, чтобы встретить меня, остановился перед одним из работников – вымазанным грязью, как и все его товарищи, – учтиво ему поклонился и сказал несколько слов. Землекоп, опершись на лопату, некоторое время рассматривал путешественницу, наконец одобрительно кивнул и снова принялся за работу, больше не обращая на меня никакого внимания.
– Это глава отшельников, – пояснил мне мой провожатый. – Он согласен дать вам комнату.
На следующий день, когда я вернулась в Панья– ан, меня провели в совершенно пустую келью. Вместо кровати пришлось расстелить на полу свое одеяло, а чемодан служил столиком. Йонгдену пришлось разделить комнату с молодым послушником своего возраста, тоже без всякой мебели, за исключением полки с несколькими книгами.Ежедневный распорядок состоял из восьми часов медитации, разделенных на четыре части по два часа; восьми часов учебы и ручной работы; восьми часов, отведенных на сон, еду и отдых – в соответствии с индивидуальными наклонностями. Каждый день, незадолго до трех часов утра, монах обходил дома, стуча каким-то деревянным инструментом, чтобы разбудить своих братьев. Затем все собирались в общей комнате, где садились для медитации лицом к стенам. Диета по-настоящему аскетическая – рис и вареные овощи без приправ; часто и без овощей – еда состояла из одного риса. Молчание необязательно, как обычно в секте траппистов, но разговаривали монахи редко: не чувствовали необходимости разговаривать или тратить свою энергию на другие внешние проявления. Мысли их оставались заняты тайными самонаблюдениями, а взгляды как у погруженного в себя Будды, каким его изображают статуи.

Здесь мы снова встречаемся с процессом «очистки». Все эти упражнения имеют целью разрушить обычные представления, навязанные повседневностью и не проверенные личными исследованиями. Цель занятий – заставить понять, что на место привычных идей можно поместить другие. Учитель надеется, что его ученик придет к выводу: в идеях, почерпнутых в ощущениях, нет абсолютной правды, их отвергаешь – и их место занимают другие, совершенно противоположные идеи.
Сходные теории проповедуются последователями китайской секты Цан[149]. Они выражают их в загадочных фразах, наподобие таких:
– Гляди – облако пыли поднимается над океаном и рокот волн слышится над землей.
– Я иду пешком – и все же еду на спине быка.
– Когда я прохожу по мосту – смотри: вода стоит на месте, а плывет мост.
– Я иду с пустыми руками – и вот в моих руках уже лопата.
Один последователь секты Цан так определил суть их учения: «Искусство ощущения Полярной звезды в астральной полусфере». Это парадоксальное заявление напоминает мне ламу, сказавшего мне: «Каждый должен искать белое в черном и черное в белом». Процитирую популярный в Тибете вопрос, который отшельники – мистики и философы – задают своим ученикам: «Флаг движется. Что движется – флаг или ветер?» Ответ: «Ни флаг, ни ветер. В движении находится ум».

Один лама ухватился за мое замечание, сделанное в поддержку его теории, когда он говорил о сердце как о вместилище мысли и ума. Я сказала, что люди на Западе, скорее всего, поместят мысли и ум в мозг. – Видите ли, – немедленно ответил мой собеседник, – можно почувствовать и узнать ум в разных местах. Эти филинги ощущают процесс мышления в голове, я – в сердце, кто-то другой может ощутить его в ступне. Но все это только обманчивые ощущения. Ум не находится ни в голове, ни в сердце, ни где-либо еще в теле – он вне его, отдельно, в отдалении от него. И понимание этого достигается именно такой практикой.

Стоит добавить, что средний тибетец намного меньше нас интересуется природой психических явлений, относится к ним, безусловно, как к необычным, но не как к сверхъестественным чудесам. У него нет устоявшихся понятий о законах природы или о том, что возможно, а что нет, чтобы его приводили в замешательство подобные феномены. Образованные или невежественные, тибетцы безоговорочно признают, что все возможно для того, кто знает, как действовать, – следовательно, сверхнормальные деяния, как правило, не пробуждают никаких особых эмоций, кроме восхищения знаниями чудотворца.

Вдох, задержка дыхания и выдох выполняются механически в предписанном порядке теми, кто уже хорошо натренирован в технике туммо. Они не нарушают концентрации ума на образе огня, не мешают повторять магические формулы, которые должны сопровождать это созерцание. Эти более опытные ученики без усилия вызывают в своем воображении нарастающий огонь. Процесс у них идет сам собой, как результат навыка, приобретенного за время тренировок, и приятное ощущение тепла распространяется по всему телу – цель этой практики. Иногда тренировки в туммо завершаются своеобразным экзаменом. В морозную зимнюю ночь тех, кто считает себя способным победоносно пройти испытание, ведут на берег реки или озера; если все водные потоки в районе замерзли, во льду делают отверстие. Выбирают ветреную лунную ночь – такие ночи не редкость на Тибете в зимние месяцы. Неофиты сидят на земле, скрестив ноги и сняв одежду. В ледяную воду опускают куски ткани; каждый обертывается в такой кусок и должен высушить его своим телом. Как только ткань высыхает, ее снова погружают в воду и обертывают ею тело послушника, чтобы он снова ее высушил. Операцию проделывают до рассвета. Того, кто высушит больше всех кусков, признают победителем соревнования.

Как-то в конце дня, когда Йонгден, наши слуги, и я лениво ехали через широкое плато, я заметила впереди, далеко от нас, движущуюся черную точку; рассмотрела ее в бинокль – человек… Поразительно: встречи по пути в этом районе редкость, за последние десять дней мы не видели ни души. Да и не ходят обычно в этих краях пешком и в одиночку. Кто же этот странный путешественник? Один из моих слуг предположил: может, кто-то из торгового каравана, на который напали грабители; убежал ночью, спасаясь, или еще как-нибудь освободился, а теперь вот потерялся в этих пустынных местах. Что ж, не исключено, тогда пусть едет с нами – довезем до ближайшей стоянки пастухов или куда он пожелает, если нам по дороге. Продолжая наблюдать в бинокль, замечаю: идет этот человек необычной походкой и, что меня особенно поразило, с невероятной быстротой. Мои люди видели его невооруженным глазом только как движущееся пятно на поросшей травой земле, но тоже обратили внимание на быстроту, с которой он приближался. Отдаю им бинокль, и один из них, понаблюдав некоторое время, говорит: – Лама лунг-гом-па чиг да[101].
Эти слова, «лама лунг-гом-па», сразу заинтересовали меня: так много слышала о чудесах, что творят эти люди; знакома с теорией их подготовки; пробовала даже практиковаться в таких упражнениях. Но вот приверженцев лунг-гом, выполняющих один из своих невероятных переходов, о которых так много говорят в Тибете, видеть не приходилось. Неужели мне повезло стать свидетельницей этого зрелища?

В биографии Миларепы читаем, что у дома ламы, учившего его черной магии, жил некий трапа, который бегал быстрее лошади. Миларепа похвастался, что обладает теми же способностями, и заявил, что однажды за несколько дней прошел расстояние, какое до тренировок преодолевал за месяц. Приписывал он это ловкому контролю за «внутренним дыханием». Правда, от лунг-гом ожидают не мгновенного проявления необычайной скорости, а чудесной выносливости. И демонстрация результатов состоит не в беге на короткую дистанцию, как в наших спортивных состязаниях, а в преодолении больших расстояний быстрым шагом, без остановок за несколько дней и ночей. Кроме сбора информации о методах, используемых в подготовке лунг-гом-па, мне посчастливилось увидеть своими глазами троих последователей этого учения. Это большая удача: теми или иными упражнениями лунг-гом занимаются многие монахи, но лишь немногие добиваются серьезных результатов, и потому настоящие лунг-гом-па встречаются очень редко. Первого из них я встретила в чанг танг[100] в Северном Тибете.

Расскажу сначала кратко фантастическую и символичную историю о посвящении в сан Тилопы. Хотя сам он уроженец Бенгала и никогда не пересекал границ Тибета, его считают духовным прародителем секты «Красные шапки», то есть Кагьюдпа. (Добавлю, между прочим, что в монастыре именно этой секты лама Йонгден начинал свое послушничество – в возрасте восьми лет.) Однажды Тилопа сидел и читал философский трактат. К нему подошла старая женщина – побирушка и прочитала или сделала вид, что прочитала, несколько строк через его плечо; затем резко спросила:
– Ты понимаешь, что читаешь?
Тилопа обиделся: что эта ведьма имеет в виду, задавая такой неуместный вопрос? Но женщина не дала ему времени выразить свои чувства, а просто плюнула на книгу. На этот раз читатель вскочил: да как это дьявольское отродье смеет плевать на Священный текст?! В ответ на его ругань женщина еще раз плюнула на книгу, произнесла слово, которое Тилопа не понял, и исчезла. Как ни странно, но это слово, для него простое сочетание бессмысленных звуков, внезапно успокоило гнев Тилопы. Зато его охватило чувство неловкости: а вдруг он правда не понимает учения, содержащегося в трактате, или вообще не разбирается ни в каких ученых теориях, – может, он самый настоящий невежда?!

Случаи, связанные с признанием учеников мистического учителя мастерами, испытания, которым они подвергаются после пяти лет обучения, а также особые условия, когда на них нисходит духовное прозрение, могут во многих случаях стать материалом для самого увлекательного романа. Сотни подобных чудесных историй, как древних, так и недавних – они хранятся в устных преданиях, записаны в биографиях известных лам или даже рассказываются живыми свидетелями, – распространены по всему Тибету.
Очарование этих странных «золотых легенд» теряется в переводах на иностранные языки, особенно если их читают в странах, где обычаи, образ мыслей и психологические особенности сильно отличаются от тибетских. Но когда их рассказывают с особой интонацией те, кто верит в них, – в монастырских кельях или под каменными потолками пещер отшельников, – сама душа Тибета раскрывается во всей ее мистической первозданности, с ее жаждой оккультных знаний и духовной жизни.

Но среди тибетцев, даже неграмотных крестьян и пастухов, нет ни одного, кто разделяет эту ложную точку зрения. Что касается ученых лам, они едины со всеми остальными буддистами, провозглашая, что Будда Гаутама (Сакья Тубпа, как его называют на Тибете) не может родиться вновь. Причина этого – Гаутама вошел в нирвану, состояние, которое предотвращает все возможности реинкарнации, так как само понятие «нирвана» означает освобождение из круга рождений и смертей. Но довольно о воплощениях исторического Будды: их никогда не было в прошлом и не существует в настоящем. Могут ли быть инкарнации других будд? Фактически – нет, и по той же причине: все будды входят в нирвану. Они и являются буддами, поскольку выполнили это условие. Однако, если в южных буддийских странах титул Будда дается только историческому человеческому Будде, его предполагаемым предшественникам и потомкам, Майтрейи, северные буддисты, придумали множество символических и мистических сущностей, присвоив некоторым из них имя Будда. Именно они, как говорят, и обнаруживают себя через воплощения, а их воплощения могут принимать не только человеческие формы. Из этого следует, что в соответствии с известным мнением тулку – это или инкарнация святых, или особо просвещенных, но умерших личностей, или инкарнация нечеловеческой сущности.

Итак, хотя сначала узнаваемые воплощения представляли собой только отдельные случаи, а не систематичную линейную последовательность инкарнаций, они проложили путь далай-ламе Ченрезигсу и многим тысячам тулку, которых сегодня можно увидеть во всех ламаистских странах. «Живой Будда» – ходовое имя, которое дают тулку иностранцы. В наши дни, несмотря на большое количество книг по буддизму, издающихся на западных языках, все еще остается огромное количество людей на Западе, воспринимающих слово «Будда» как имя собственное – имя основателя буддизма. Для этих людей слова «живой Будда» содержат идею реинкарнации Гаутамы, исторического Будды.

Но эти земные почести не удовлетворили амбиций ламы, и он в дополнение к ним объявил себя воплощением Бодхисаттвы Ченрезигса. В то же самое время назначил своего духовного учителя великим ламой из Ташилхумпо, признав, что он был тулку из Одпагмеда, мистическим Буддой, духовным сыном Ченрезигса[48]. Пример, поданный королем-ламой, вдохновил на повсеместное создание тулку. Очень скоро все сколько-нибудь важные монастыри посчитали делом чести иметь во главе воплощение того или иного божества. Однако, провозгласив себя тулку Ченрезигса, Лобсанг Гьяцо не стал первооткрывателем. Теории, поддерживающие его «изобретение», можно найти в махаянистских размышлениях о мистических буддах и их духовной семье бодхисаттв и человеческих будд, которые произошли от них. Более того, после смерти (около 1470 г. н. э.) Гедундуба, последователя реформатора Цонг Кхапа, его преемники во главе секты «Желтых шапок» стали считаться его воплощениями. Поэтому пятый далай-лама был уже тулку Гедундуба, когда он назвался тулку Ченрезигса.

Кроме различных должностных лиц, в гомпа есть особый класс людей, которые, как правило, не принимают прямого участия в бизнесе монастыря и живут более или менее отстраненно в своих роскошных особняках; это ламы, которых называют тулку. Тулку занимают в ламаизме немаловажное место: они воплощают одну из самых поразительных его черт, которая выделяет тибетский буддизм из всех других буддийских сект. Западным авторам так и не удалось правильно определить настоящий характер лам тулку, и, кажется, они даже и не подозревают о его существовании. Тем не менее теории относительно тулку стоит внимательно рассмотреть, так как они далеко ушли от веры в реинкарнацию, или переселение духовных сущностей, и, как мы увидим, находятся на границе сферы психического явления. Особая религиозная аристократия, которая скрывается под названием тулку, не имеет древних корней. Только после 1650 года нашей эры она оформилась в том виде, в каком существует сейчас. Пятый великий лама секты Гелугпа, Лобсанг Гьяцо, был тогда только что посажен на трон как временный правитель Тибета монгольским принцем и признан китайским императором.

В отчете о своем путешествии в Тибет французские святые отцы Хук и Габе подтверждали, что читали слова «Аум мани падме хум!» на листьях и стволе дерева. Возникает вопрос: какое дерево видели эти два путешественника? Хроники монастыря гласят, что после чудесного появления на дереве изображений его обернули куском шелка (мантией) и вокруг него построили храм. Имел он крышу? В текстах используется слово «чёртен», что никак не подтверждает этого предположения, так как чёртен – это памятник с остроконечной (шпилеобразной) крышей и, следовательно, закрытое сооружение. Без света и воздуха дерево обречено на гибель. Если верить хроникам, чёртен построен в XVI веке, – тогда отцы Хук и Габе в лучшем случае видели сухой скелет дерева, а описывают живое растение. В хронике упоминается также, что чудесное дерево не менялось ни зимой, ни летом и количество листьев всегда оставалось одним и тем же. Мы прочли также, что однажды внутри чёртена, построенного над деревом, послышался шум. Настоятель Кум-Бума вошел туда, очистил место вокруг дерева и нашел рядом с ним небольшую емкость с водой и выпил эту воду. Эти детали, вероятно, свидетельствуют, что дерево находилось в закрытом помещении, куда редко входили, хотя чудесное сохранение листьев и зимой (все деревья в Кум-Буме относятся к листопадным видам) относится только к живому дереву. Трудно найти истину, когда свидетельства так противоречивы.

Сначала росток не имел никаких особенных меток на листьях, но благодаря своему чудесному появлению снискал некоторую известность, и к нему приходили поклониться люди из соседних домов. Рядом с ним построил хижину монах и поселился там. Так было положено начало современному крупному и богатому монастырю. Много лет спустя, когда Цонг Кхапа уже начал свою реформаторскую работу, его мать, с которой он был разлучен длительное время, пожелала повидаться с ним и послала ему письмо с просьбой вернуться. В то время Цонг Кхапа жил в Центральном Тибете. Во время мистической медитации понял, что путешествие в Амдо никому не принесет пользы, и потому ответил матери письменно. С письмом передал два своих портрета, предназначенные матери и сестрам, и портрет Гьялвы Сенджа[47], владыки наук и красноречия, покровителя интеллектуалов, а также несколько изображений Дэмчога, божества из тантрического пантеона. Когда эти предметы доставили семье реформатора, последний с помощью магической силы издали сделал так, что изображения божеств появилась на листьях чудесного дерева – отпечатки такие четкие, что, по легенде, даже самые искусные художники не нарисовали бы лучше. Вместе с изображениями на ветвях и коре дерева появились другие отметины и формула «шесть слогов» (надпись из шести слогов: «Аум мани падме хум!»). Отсюда и происходит название Кум-Бум («тысяча тысяч картин»), под которым монастырь стал известен.

Монастырь Кум-Бум обязан своей известностью чудесному дереву. В хрониках Кум-Бума я нашла такие подробности о нем. В 1555 году реформатор Цонг Кхапа, основатель секты Гелугпа[46], родился в Амдо, на северо-востоке Тибета, в местечке, где теперь стоит великий ламаистский монастырь Кум-Бум. Через некоторое время после его рождения лама, посвященный в карма дорджи, предсказал ему головокружительную карьеру и посоветовал родителям сохранять место, где его родила мать в чистоте. Вскоре там стало расти дерево. Даже сегодня полы в большинстве домов в Амдо глинобитные и местные жители спят на подушках или коврах, расстеленных прямо на полу. Поэтому легко понять, откуда пришло поверье, что дерево выросло из крови, пролитой во время родов и перерезания пуповины.