Цитаты из книги Триумф Венеры

Еще сегодня утром между безумием и здравым смыслом пролегала граница с полосатыми столбами, таможенниками, пограничной стражей, а теперь ничего этого не существовало.

Каждый любит то, что способен оценить.

Вы показывали мне цитату из него, которую хотели взять эпиграфом к главе о преступлении в Миллионной. Там женщина лежит на диване и видит во сне всякую дрянь…

– Потому что лежит в неудобной позе, – перебив, уточнил Иван Дмитриевич.

– В чем же смысл эпиграфа?

– В том, что неестественность положения рождает чудовищ.

– Я думал, их рождает сон разума, – усмехнулся Сафронов

жандармские тайны не имеют срока давности. Тут и доверенный агент Константинов был бессилен. А уж он-то знал всё, вплоть до того, по каким дням недели начальник департамента полиции спит со своей юной супругой. Для Ивана Дмитриевича это имело сугубо практическое значение. Накануне начальник бывал добр, как ангел, и подписывал любые бумаги, зато на следующее утро лучше было к нему не подступаться.

«У нас в Болгарии есть тысяча песен о красном вине. А о белом — только одна. Знаете, как она начинается?» — «Откуда же мне знать!» — отвечаю. Он опять посмотрел на меня и говорит: «О белое вино, почему ты не красное?..»

... в России строгость законов искупается необязательностью их исполнения.

... Иван Дмитриевич поглядывал на них с восхищением, но без умиления. Умиление расслабляет, а ему сейчас нужно было иметь твердое сердце.

Сперва нужно выработать угол зрения, иначе подробности замутят взгляд. Главное — угол зрения. Лишь дилетант пялится на все четыре стороны, считая это своим достоинством.

... Какой из тебя медик? Если мертвую плоть не уважать, живую не вылечить.

— Хорошо, — кивнул он, — оставим пока этот разговор. Но скажите, у князя были враги? Стрекалова иронически сощурилась. — Посмотрите на меня внимательно, — велела она тем же тоном, каким два часа назад приказывала Ивану Дмитриевичу смотреть на портрет ее мужа. — Ну? Разве я похожа на женщину, способную полюбить человека, у которого нет врагов? — Виноват, — кокетливо сказал Иван Дмитриевич. — Позвольте ручку в знак прощения.

— Казенно — не свое, — отвечал Савосин. — Казна, она ведь на одном уступит, так на другом возьмет.

Жертвующий собой да получит в награду женскую любовь, а мудрый пусть утешится сознанием исполненного долга. Так уж Бог положил, что за отвагу сердца воздается полнее, чем за силу разума, и это правильно, иначе бы мир перестал существовать.

... тоже исчезли, словно и не бывали, словно соткались из воздуха, из гнилого питерского тумана, — призраки, нежить, которой, как в детстве учила матушка, на все вопросы нужно твердить одно: «Приходи вчера!»

— А кого вы оскорбляете в моем лице, вам понятно? — спросил Шувалов. — Сравнение неуместно. Я олицетворяю здесь моего государя, а вы своему только служите.

Иван Дмитриевич слишком хорошо знал, что самые коварные заговорщики — это случайность и страсть.

Хозяин требует службы, начальник — повиновения, а настоящая власть, вершинная, уже ни в чем не нуждается, кроме одного: только бы помнили о ней всегда, в каждую минуту жизни. Подлинная власть похожа на любовь — забыл о ней, значит изменил.