Внучка берендеева в чародейской академии

Любое горе, что сапоги по чужой мерке шитые, сначала сердце натирают, а после поразмякнется, пообвыкнется...

Люди волею вольной наделены, да все одно за той волей судьба стоит.

Милослава сказывала, что есть за дальним морем земли, где водятся люди, которые наполовину кони. Я еще тогда подумала, что такого супруга зело сподручно в хозяйстве иметь. И вспашет, ежели надо, и покосит, и сенцо сам свезет... на ярмарку опять же заглядение ездить. Впряжешь такого в возок, и пущай волочет. Его ж и погонять не надо.
Правда, после задумалася, как его прокормить. Одное дело, ежели сеном, а другое, когда он, как и нашие мужики, кашу мясную есть, только конячьими мисами...

Вот язык, что помело... небось, когда б им дороженьки подметали, то не было б во всем свете белом дорожек чище.

И лебедь курицею станет, Колька в курятнике его растить.

Мстить, боярин, надо на холодную голову. Тогда месть сладка... и безопасна. Относительно, конечно.

И ведь ничегошеньки не спрашиваю, сам сказывает... надобны мне энтие чужие тайны, и без Еськиных столько набралось, что впору заместо огурцов в бочках солить.
Только от огурцов всяко пользы больше.

Жалко мне тую девку безымянную, с глазами ее синими, с косами золотыми. Небось, не умом она думала, кому там верить, а кому - нет. А сердце-то отдала человеку негодному, который и розум заморочил, и волюшку отнял... бывает такое с бабами, чтобы из-за великой любови босиком да по углям пройтися.
Вот и пошла.

Нет, не скрою, что были у меня мысли... всякие мысли были.
Но и какая девка не мечтает, чтобы к ней во двор царевич молодой въехал, чтоб поразился ея красе девичьей да в седло поднял, увез за море-окиян, в чудо-страну, где реки молочные о кисельных берегах, а зерно в семь колосьев растет.
Но я ж разумею, что мечтать можно о всяком, а в жизни такому не случиться.

От этакого тычка в плечи Евстигней на ногах не устоял, полетел, да прямехонько в меня, головою ткнулся в груди...
Еська засмеялся, но под взглядом наставника смолк.
Евстигней же, покрасневши, сделавшись с лица один в один, что свекла вареная, все ж нашел в себе силы поклониться.
-Прошу простить мою неловкость, сударыня Зослава...
А мне чего?
Мне грудей для хорошего человека не жалко.

Не хочу такого в мужья... кто над слабым смеется, тот перед сильным сам сам шею гнет. А на что мне супруг гнутый?

Книги, чай, не люди. Им все равно, кто их в руки берет, лишь бы руки эти бережные были.

Говорят, что Божиня женские слезы, те, что от сердечных обид идут, в ладони свои собирает. А как наполнятся до краев, так и выплеснет их на мир. И потонет он, омоется да очистится…

-А ждет тебя, милая, дорога дальняя и дом казенный ,- бабка отмахнулась от жирной мухи , которая норовила пристроиться на бабкиной морщинистой щеке.
-Чего?

• Того, Зосенька учиться тебе надобно...

- Знаешь. - В голосе Лойко бодрости поубавилось. - А вот... как бы это выразиться... если нас и дальше так от пугать станут, то я и испугаться могу!

Сколько веревке не виться, а до петли рано иль поздно доберёшься.

Не царь над Правдою стоит, но она над царем. На Правде, небось, все Росское царство и держится.

На руках меня давненько не носили, с детских полузабытых времен, когда то тятька, то дед... девок иных парни, конечно, таскают, чтоб силушку свою показать, надежу, да только выбирают которых похудей, а то мало ли, вдруг да силушке оной убыток случится, и заместо хвастовству чистый позор выйдет.

Не знаю я, чего такого сотворить должно, чтобы родители прокляли. Разве что уродится человек душегубом, вывертнем с мертвой душой, да с таких проклены - вода с гуся.

Две седмицы дождя, который шел что днем, что ночью, и серым был, промозглым. Дорожку нашу развезло так, что и наставник вынужден был признать, что в этакой грязюке да по холоду не каждая лягуха выжить способная. Студиозусы, оне, конечно, лягух покрепче будут, да все одно твари подотчетные.