Цитаты из книги The Bridge

Тюремная зона не станет волей, если раздвинуть ее границы.

"И мы живем, как живут камни: сначала вулканическое детство, потом метаморфическое отрочество, и наконец, осадочное старческое слабоумие..."

Лучше чистая совесть, чем крепкий банковский баланс.

Черного кобеля не отмоешь добела. Буду грешить и впредь, только куда осторожнее.

Да ладно вам, если можно иметь римский нос, почему нельзя иметь римский хрен? И не надо меня доставать, учтите я нездоров.

Безусловно, потеря привычных благ воспринимается довольно болезненно и доставляет уйму неудобств, но я, наверное, в конце концов научусь жить сообразно своему новому положению, если судьба не предложит чего-нибудь получше.

Лучшее, что мы делаем, мы делаем для других.

Выбор не между реальностью и сном, выбор — между двумя разными снами. Первый — мой собственный: мост и все, что я вокруг него накрутил. Другой — наш коллективный: все, что мы навоображали сообща. Мы существуем во сне, как его ни называй: бытием, реальностью, жизнью.

Я и не подозревал, что в иссохшей старухе может быть так много слез.

Можно поверить в то, что вас вылечили, хотя на самом деле этого не произошло. Но ведь это же элементарно проверяется: либо к вам вернулась память, либо нет. — Ну а представим, что я возьму да придумаю все. — Собственное прошлое придумаете? — говорит она скептически. — Некоторые люди все время так поступают.

Хорошему лжецу необходима отличная память.

— А что, есть законы, запрещающие летать? — Нет законов, которые разрешают.

But it's not just that. I looked for records concerning the construction of the bridge and its original purpose; I looked for old books, newspapers, magazines, recordings, films; for anything which referred to any place off the bridge, or before it, or outside it; there's nothing. It's all gone. Lost, stolen, destroyed or just misfiled. Do you know that in this section alone they've managed to lose, to lose an entire library? A library! How the hell do you lose a library?

Правда так банальна, так очевидна, так доступна, а он как-то ухитрялся ее до сих пор не замечать.

— Да успокойся ты, дружище. Разве нельзя, глядя смерти в лицо, сохранять достоинство? — В жопу достоинство! Я жить хочу!

- А, проснулся, собрал наконец кворум нейронов?

Глазки! Откройтесь, блин!

Он был вынужден признать, что никогда не понимал ее до конца. Он вообще не понимал женщин. И мужчин. И даже дети оставались для него загадкой. По-настоящему он понимал (или ему это казалось) только себя - и остальную вселенную.