Цитаты из книги Впусти меня

Влажная глыба доброжелательности.

— Поднимаешь на других руку, когда что-то не по твоему? — Я тебя ударил? — Нет, но ты сказал... — Вот именно, сказал. И ты меня услышала. И теперь все у нас хорошо. ... — Ивонн. Люди должны друг друга слушать.

Тело — лишь система жизнеобеспечения, которую мозг обречен таскать за собой ради собственного существования. Но с самого начала в мозге заложено абсолютно все.

Оскара так и распирало. Он знал ответ. Невыносимо было сдерживаться, когда он точно знал. Ему хотелось, чтобы полицейский посмотрел на него. Посмотрел и сказал что-нибудь, похвалил.

Не хватало лишь одного. Прошлого. В школе детям не задавали докладов по истории Блакеберга, потому что истории не было. Хотя нет, было что-то такое про мельницу. Про короля жевательного табака. Про странные покосившиеся постройки на берегу. Но все это было давно и не имело никакого отношения к настоящему.

— А как понять, что кого-то любишь? — У всех, наверное, по-разному, но... я бы сказала, что это когда ты уверен... ну или, по крайней мере, когда тебе кажется, что ты хочешь быть с этим человеком. — Когда не можешь жить без него, да? — Да. Точно. Это когда два человека не могут жить друг без друга... Вот что такое любовь.

Вот так и надо. Принимать свою ношу с радостью. Вот так и надо жить.

- А ты меня любишь? Хоть немного? — Ты сделаешь это еще раз, если я скажу, что люблю? — Нет. — Но, по-твоему, я все равно должна тебя любить? — Ты любишь меня, только когда я помогаю тебе выжить. — Да. А разве не в этом заключается любовь?

Ну, и какого монстра ты выбираешь?

...Это же Швеция. Вынеси стул, поставь его на тротуар, сядь и жди. Стоит набраться терпения, как к тебе непременно кто-то подойдет и даст денег. Ну или как-нибудь о тебе позаботится.

Сколько раз он задавал этот вопрос. Почему я не могу просто жить? Потому что ты должен быть мертв.

Странно, он мог примириться с тем фактом, что она вампир, но что она мальчик – примириться с этим было гораздо сложнее.

Это была заветная мечта Оскара: увидеть своими глазами казнь на электрическом стуле. Он читал, что кровь при этом вскипает, а тело выгибается каким-то невозможным способом. Воображение еще рисовало, как вспыхивают волосы, но письменного подтверждения этому он не нашел.

Все равно круто!

Всё равно что наблюдать, как рак пожирает любимого человека, а потом вдруг увидеть раковую клетку в микроскоп. Тьфу. Пустое место. Это?! И эта малость убила человека?!

У Достоевского болезнь и смерть были почти всегда связаны с грязью, нищетой. Люди, раздавленные под колесами, глина, тиф, окровавленные носовые платки. И тому подобное. Но, черт его знает, уж лучше так, чем вот это. Кончить свои дни в отполированной стерильности.

Никто больше не ценит красоту. Весьма характерно для сегодняшнего общества. Великие шедевры в лучшем случае являются поводом для острот или используются в рекламе. «Сотворение Адама» Микеланджело, где вместо божественной искры — джинсы

Тайна пригорода — в отсутствии тайны.

Пока лифт поднимался на седьмой этаж, Лакке вдруг заплакал. Не молчаливыми слезами — нет, он зарыдал в голос, как ребенок, только громче. В плаче Лакке звучала первобытная безграничная тоска, заполнявшая собой все этажи, проникая в щели почтовых ящиков и замочные скважины и превращая многоэтажный дом в склеп, возведенный на руинах любви и надежды. У Ларри мурашки побежали по коже; никогда еще он не слышал ничего подобного. Люди так не плачут. Не могут так плакать. От такого плача умирают.