Цитаты из книги Впусти меня

Не там хорошо, где нас нет, а там где есть что есть...

Повисла тишина — характерная больничная тишина, рожденная самой ситуацией: один в постели с какой-нибудь болезнью или травмой, а рядом другой, здоровый, — и этим все сказано.

— Эли... Хочешь стать моей девочкой? — А что это значит? — Ну... что мы с тобой типа вместе. ... — Я не девочка... — А кто же? Мальчик, что ли? — Никто. Не ребенок. Не взрослый. Не мальчик. Не девочка. Никто.

Ясно, подруга залетела. А мальчик не готов стать отцом. Вот так всегда. Все только и думают, что о себе. Только и слышишь: мое счастье, мое будущее... Любовь — это способность положить свою жизнь к ногам другого, а современная молодежь на такое неспособна.

- Здорово, старик! - окликнул его Морган. Ларри сдержанно кивнул, будто с самого пробуждения знал, что увидит здесь Моргана, и подошел.

• Привет. Как дела?
• Ноги мерзнут, машина на свалке, работы нет, иду домой жрать суп из пакетика. Сам-то как?

Так странно читать о себе в подобном духе: «пятидесятилетняя женщина», «прохожий», «незначительные». А сколько всего стоит за этими словами.

Чем ближе подпускаешь к себе человека, тем больнее он тебя ранит.

В «Государстве» Платона стражи были наиболее образованным сословием. Но это Швеция 1981 года, и здесь, вероятно, читали Яна Гийу.

Человек — это мозг. В человеческом мозге заложено все, с самой первой минуты. Тело — лишь система жизнеобеспечения, которую мозг обречен таскать за собой ради собственного существования.

Где-то существовал параллельный мир, в котором он не совершал того, что собирался совершить. Мир, где он пошел своей дорогой, оставив мальчика приходить в себя, недоумевая, что с ним произошло.

Но не здесь. В этом мире он подошел к своей сумке, открыл ее. Следовало торопиться. Он быстро натянул дождевик поверх одежды и вытащил инструменты. Нож, веревку, большую воронку и пятилитровую канистру.

Тинтомара! Две вещи белы как снег. Девственность — и мышьяк

На какие-то несколько секунд мир представился Оскару глазами Эли. И он увидел... себя. Только гораздо лучше, красивее, сильнее, чем он сам о себе думал. Преображенного любовью. На несколько секунд.

— Оскар. Не позволяй им. Слышишь? Не надо. — Не буду. — Дай сдачи. Ты же никогда не даешь сдачи, правда? — Нет. — Так начни. Дай сдачи. Сильно. — Их трое. — Значит, бей сильнее. Вооружись чем-нибудь. — Ага. — Камнями. Палками. Бей сильнее, чем хватает духу. Тогда они перестанут.

Ревность жирным белым червем шевелилась в его груди, медленно извиваясь, чистая, будто девственница, и ясная, как ребенок.

Стена за кроватью была обклеена фотообоями с изображением лесной поляны. Широкие стволы, зеленые листья. Он любил всматриваться в листву над своей головой, выискивая там разных существ. Двоих он находил сразу, а чтобы разглядеть остальных, приходилось напрячься.

Куала-Лумпур, Пномпень, Меконг, Рангун, Чунцин…

Оскар посмотрел на контурную карту — домашнее задание на выходные. Географические названия ни о чем ему не говорили, казались просто случайными сочетаниями слогов. Он даже испытывал некоторое удовлетворение, сверяясь с атласом и убеждаясь, что на местах, отмеченных точками на карте, и правда существуют города и реки.

Иногда он представлял каждый дом голодным чудовищем, драконом о шести ртах, питающимся лишь плотью девственниц в виде рекламных листовок, которые он ему скармливал. Пачки визжали в его руках, когда он запихивал их в драконью пасть.

— Но я же их ненавижу. А это большая... — Разница? Ты так считаешь? — Ну... разве нет? — Если бы ты знал, что тебе это сойдет с рук. Если бы это произошло само собой. Если бы тебе стоило лишь пожелать, чтобы они умерли. Ты бы это сделал? — ...Да. — Ну вот. И это ради забавы. Из мести. А я это делаю из необходимости. У меня нет другого выбора. — Но ведь это только потому, что они... они меня бьют, они надо мной издеваются, потому что я... — Потому что ты хочешь жить. Так же как и я.

Своего - впусти, что мертво - зарой, с кем не по пути - не бери с собой.

Оскар поднял руку в классе, заявил о себе. Похвастал знаниями. Это было запрещено. Ему такое не прощалось. Они выискивали малейший повод для издевательств — он был слишком толстым, слишком уродливым, слишком противным. Но главное — он существовал, и каждое напоминание об этом было преступлением.