Сайонара, Гангстеры

Мои познания в поэзии обрывочны, смутны и неопределённы. Им нельзя доверять.
Да я и не учу людей, как толковать стихи, интерпретировать поэзию и всякой прочей дребедени.
В этом я не слишком силён, мягко выражаясь.
Когда я читаю стихи, всё, что я могу о них сказать, — это: «Вот это да! Как здорово!» или «Боже, ведь это просто ужасно!» Других оценок от меня не ждите.
То есть всё, что мне оставалось, — это тема «Как писать стихи». Или «Как создаётся поэзия». Самый резонный выход, не правда ли? Научиться самому предмету, а не умению его толковать, так ведь? Не об этом ли мы все думаем и мечтаем? Я, например, точно.
Но дело в том, что, существуй в этом деле определённая техника, позволяющая любому писать чудесные стихи, я бы предпочёл первым освоить её.
И, владей я такой техникой, я бы создавал один шедевр за другим, никому её не раскрывая, пока не включил бы своё имя в список Нобелевских лауреатов.
Я поэт, но понятия не имею, как пишу стихи и откуда что берётся.
Да и сомневаюсь, что существует подобная техника.
Мы, поэты, проводим жизнь в ожидании мига блаженного соскальзывания в вечную тьму, где, как частицы из атомов мироздания, складываются созвучия, слова и образы. При этом не имея даже отдалённого понятия, куда при этом идти и что делать, чтобы получилось хоть что-нибудь.

Книга Песен с обнажённым бюстом вселяла в меня чувство умиротворения. Я знал в совершенстве её груди, их форму, цвет, размер, мягкость и вкус. Они не слишком большие, её грудки, но у них совершенные очертания. Они, точно две чаши, всегда сохраняют форму — наклоняется она вперёд или откидывается назад, встаёт или садится, — они остаются теми же.
Я в совершенстве изучил и всё остальное тело Книги Песен. Она старательно ухаживает за волосами — не найдешь и волоска, забытого, торчащего в сторону, случайно выпавшего. Разделив свою шевелюру на пряди, она сворачивает каждую по отдельности, свивает, как лозу или круассан, и укладывает к корням. Поэтому ни волоса у неё не выбивается из прически, и всё растет в нужную сторону.
Белки её глаз поразительной белизны.
Иногда они чуть отливают голубизной, точно глаза трёхлетнего ребёнка.
Мне знакомы моменты, когда лепестки её ноздрей начинают трепетать, когда её губы пунцовеют и набухают, увеличиваясь, а тонкие ключицы замирают, как будто дыхание прекращается вовсе.
Я знаю чёрный и гладкий островок её лобка и всё, что под ним.
Но я ничего не знаю о душе Книги Песен. Я совершенно незнаком с ней. Я даже не знаю собственную душу.
Возможно, и нет такой субстанции, как душа. Я не представляю, для чего она предназначена, какой цели служит, даже если у нас и есть эти самые пресловутые души. И вообще, мне кажется, что если собираешься поцеловать кого-то, то лучше сделать это губами, чем душой.

И я поцеловал Книгу Песен.

Затем настал черёд бутылки лимонного вина, бутылки земляничного, бутылки пива и коктейля «милк энд водка» для «Генриха IV».
И ещё для того же «Генриха»: «Сэндберговы тридцать шестое и тридцать седьмое определения поэзии».

36. Поэзией является достижение синтеза гиацинтов и бисквитов.

• Поэзией является мистика, чувственная математика огня, дымоходов, вафель, анютиных глазок, людей и пурпурных закатов.

  — Ну как, понравилось?

16
Я понёс её дорогой, означенной полицейской процедурой как «Путь, которым опекуны отправляют трупы своих детей».
Это была вихляющая во все стороны кривая, всё время поворачивающая, отклоняясь в сторону, асфальтовая дорога, стиснутая высокими бетонными стенами, за которые нельзя было заглянуть.
В городе существовало 27 660 мест, вблизи которых захоронение было строго запрещено. Я жил всего в двух милях от «Детского кладбища», но, чтобы добраться до него, пришлось идти двадцать миль по обходной, окружной, витиеватой, всё время сворачивающей по извивам и зигзагам дороге, по бесконечным её виткам, петлям и спиралям.
Я шёл.
17
— Папуля? — окликнула меня Тмин из корзинки.
— В чём дело, Тминчик? Ты проголодалась? Может, хочешь пить?
— Нет, я не голодна, папуля. Я хочу идти сама.
— Не ерунди. Мне удобно, не беспокойся.
На самом деле детские тела настолько тяжелы, что некоторые родители в конце концов оставляют их, предоставляя доделать работу властям, дожидаясь прибытия «Дрог», которые заберут труп, если не собирались заставить детей добираться своими ногами.

Всякий раз, как он видел мои попытки прочесть его стихи, то ли слева направо, то ли сверху вниз, то ли переворачивая бумагу другой стороной или сворачивая трубочкой, то ли проковыривая в ней пальцем дыру и пытаясь прочесть сквозь отверстие, или складывая бумажный самолетик и отправляя его в воздух, на лице его отражалось разочарование и отчаяние.
Поскольку этот человек был не только автором собственных <поэм>>, но еще и одним из немногих почитателей моего таланта, я всегда прилагал все усилия, чтобы хоть как-то порадовать его.