Mein Leben

Книгу Райха стоило прочитать хотя бы потому, что он – наша путеводная звезда. Все мы здесь доморощенные критики, он же – суперпрофи, ведущий немецкий литературный критик на протяжении десятилетий. Я прочитала бы его ещё раньше, если бы знала, что Райх мечтал быть критиком с детства. Лично я не знаю ни одного человека, хотевшего бы чего-то подобного: обычно критиками становятся по стечению обстоятельств.
Если же серьёзно, то книгу я выбрала почти случайно. Летела в нежно любимый Берлин, и хотелось какого-то нон-фикшна, связанного с Германией. Причём не путеводителей, а вот именно мемуаров человека умного, наблюдательного, хорошо пишущего, знающего страну изнутри. Райх тут подходит как нельзя лучше: детство в Берлине, возвращение в страну в зрелом возрасте, да ещё блестящее знание немецкой литературы (которую я знаю отнюдь не блестяще, но стараюсь восполнить пробел).
Посвятив когда-то много времени истории Варшавского гетто, я зарекалась «больше никогда», потому что по ночам реально мучили кошмары. Однако из песни слов не выкинешь – не пропускать же кусок книги. К слову, главы, посвященные жизни в гетто и счастливому, почти невероятному спасению, у Райха одни из самых сильных. Можно было бы написать «пронзительных», но таковые они только по сути, не по форме. Пишет Райх сдержанно, без всякой аффектации, без нагнетания страстей и заламывания рук. Метко, временами иронично, достаточно подробно, но без лишних утомительных деталей. Не скрывает ни наличия любовниц, ни обид, нанесённых коллегами по цеху. Сведения эти не шокируют и не вызывают чувства неловкости, а всё благодаря точной интонации – «что было, то было, без прикрас и хваставства».
И ещё одно важное свойство рассказчика – он умеет быть благодарным. Опять же без славословий и патоки. Лично мне было очень приятно, что любимые мной Генрих Бёлль и Зигфрид Ленц оказались добрыми порядочными людьми. В их книгах это очень чувствуется, а соответствие написанного и прожитого кажется мне принципиально важным.

"Моя жизнь" - автобиография одного из сильнейших и влиятельнейших критиков второй половины XX века.

Судьба у автора непростая. Чтобы более полно понять все испытания, выпавшие на долю Райх-Раницкого, приведу небольшой разговор, с которого книга начинается:

Как еврей, автор прошел все круги ада - от юношества в Варшавском гетто, страха попасть в газовую камеру, побега, голода и затаивания у пары польских немцев. Затем запрет печати в Польше в сталинские времена, оттепель, побег в ФРГ и новая волна антисемитизма в 80-е гг уже в Германии (начало которой положил Фассбиндер с пьесой "Мусор, город и смерть" и продолжил историк Эрнст Нольте).

Как критика, Марселя Райх-Раницкого и уважали и недолюбливали одновременно из-за его жесткого подхода к оценкам творчества многих авторов (правда, бывали редкие случаи, когда автор решал соблюсти такт и промолчать, как, например, со стихотворением Бахман на заседании "Группы 47"). Автобиография изобилует краткими, но яркими портретами немецкоязычных писателей XX века: Генриха Белля, Зигфрида Ленца, Гюнтера Грасса, Томаса Бернхарда, Макса Фриша, Ингеборг Бахман, Вальтера Йенса, Элиаса Канетти, семьи Маннов, и многих других.

У Марселя Райх-Раницкиго было три больших любви: его жена Тося, с которой он сблизился в Варшавском гетто, немецкая литература и театр. К ним автор и возвращается постоянно на протяжении всей своей литературной автобиографии.

Довольно интересна концовка. Начав с детства, плавно перешедшего в юность в Варшавском гетто и первую сильную любовь, закончил автор любовью последней и опять же новой волной антисемитизма.

Пожалуй, самая полезная глава для нашей российской общественности - "Иохаим Фест, Мартин Вальзер и «Конец времени запрета»". В ней же Райх-Раницкий нашел самые точные слова, которые не следовало бы забывать и нам:

Не знаю, уж какой там из Райх-Раницкого критик, а вот читать про его жизнь было интересно. Книга производит большое впечатление - как и жизнь автора, как и весь двадцатый век, если уж не мелочиться.

Однако чем глубже автор закапывался в свои впечатления и ощущения от виденных спектаклей и читанных книг, тем больше это наскучивало, становясь монотонным перечислением актеров, драматургов, режиссеров и писателей, девять десятых которых не говорили мне ровным ничего. Как и любая профессиональная рецензия, которая больше говорит о рецензенте, нежели о рецензируемом, это было похоже на понты и хвастовство - вот, мол, что я видел, знаю и могу оценить (подразумевая, что читатель, конечно, не может, ибо ничего этого не видел, и зачастую не читал). Написано со вкусом и убедительностью, но ведь все равно понты. Как разговор, где кто-то сыпет именами известных и полуизвестных, а ты даже не знаешь, что ответить и просто киваешь, натянуто улыбаясь. С другой стороны, как мне кажется, из этой книги можно получить более четкое и осязаемое впечатление о немецкой культуре двадцатого века, чем из толстой монографии или специализированного учебника.

Несколько раздражало постоянное перепрыгивание во времени: различные временные отрезки у Райха связаны и переплетены настолько тесно, что кажется, происходят одновременно. Конечно, это дает перспективу и глубину, к тому же это книга - не столько мемуары, сколько рассуждения по поводу прошлого - своего, страны; автор не перечисляет события из своей жизни в хронологическом порядке, а скорее обдумывает и оценивает их, словно дает интервью и отвечает невидимому собеседнику. Жизнь как повод поговорить о культуре.

К сожалению, в какой-тот момент воспоминания начинают составляться не из событий, а из отдельных людей. Вторая половина книги вообще больше напоминает обзор немецкой литературы (что-то вроде "100 известных немецких писателей"), нежели мемуары; книга фактически разваливается и становится отрывочной и разрозненной, плавность и непрерывность первой части (до бегства в ФРГ) пропадают.

Другой основной темой книги помимо культуры является еврейская жизнь до, во время и после нацистского режима, который автор всегда ставит в кавычки - "Drittes Reich". Берлинские евреи, расовые законы, Варшавское гетто. Впрочем, после бегства на Запад эта тема почти полностью исчезает из воспоминаний, всплывая лишь эпизодически.

Познавательная книга, я узнал действительно много нового, и изрядно скорректировал уже имеющееся знание о двадцатом веке. При всем при том, однако, складывается впечатление, что автор немало умалчивает или пропускает - война в Советском Союзе, например, появляется в мемуарах только в 44 году, когда до подвала прятавшего его всю войну польского слесаря докатывается линия фронта. Вообще из-за склонности Райха группировать информацию по темам, а не по времени, все время кажется, что что-то не договаривает.

Колме того, раздражает довольно смешная и мелочная привычка автора упоминать неприятные мелочи у встречавшихся ему знаменитостей, типа: это был известный писатель, и он был велик и ужасен, его романы гениальны, а еще он носил дырявые носки. Какая-то странная попытка самоутвердиться, и ладно пару раз, так ведь нет: Лец, Брехт, Грасс - все попадают под это насмешливое подмигивание, а то, как семья Маннов, и под перетряхивание грязного белья; чем больше читаешь, тем труднее понять, зачем Райх это делает.

Во многом этой книгой, как мне кажется, Райх пытается понять сам и объяснить читателю, почему он хотел стать критиком, почему стал им, что это такое вообще - критика и что такое быть критиком. Получилось ли у него это? Не знаю. Пишет он хорошо, но даже из его жизни заметно, что его критическая деятельность похожа на сферический идеал в вакууме.

Так вышло, что позавчера пришлось сформулировать, что в моем понимании литература. В фейсбучной ленте наткнулась на сколько-то-летней давности воспоминание: один хороший писатель делал репост другого хорошего писателя, в котором пересказывался разговор с дамой, считавшей, что русскую литературу не должны делать люди с откровенно нерусскими именами. Ксенофобская чушь, в общем. И я, как-то не задумавшись о последствиях, написала в комментарии, что великая русская литература на восемь десятых создана евреями. Позже, отвечая на вопросы людей, солидарных с давней дамой, объяснила, что понимаю великую русскую литературу не как корпус раз и навсегда закрепленных полтора века назад книг, составляющих священную корову, но как живое динамичное образование, где все время происходит что-то интересное.

А также, что писатели, творцы - это лишь вершина пирамиды, главная, самая яркая, самая заметная ее часть. Но без критиков, издателей, редакторов, популяризаторов, одержимых читателей и просто читателей, никакая литература существовать не может. А удельный вес евреев среди всех названных категорий очень высок. Человек с прустовским именем Марсель и сложносочиненной фамилией Райх-Раницкий сделал для великой немецкой литературы во второй половине XX века едва ли не больше, чем все этнические немцы, подвизавшиеся на ее стезе в этот период. А между тем, он был еврей.

Он был евреем из Варшавы, он отменно владел немецким языком, часть детства и юность провел в Берлине, с младых ногтей влюбился в немецкую литературу. И это был роман длиной в жизнь. Любовь, которой не разрушили ужасы пребывания в варшавском гетто, потеря близких, голод. гонения, повседневный кошмар того времени, от описания которого кровь стынет в жилах и рудиментарные волоски вдоль позвоночника встают дыбом. Как-то так вышло, что в последнее время ко мне приходит много книг о холокосте, а когда знаешь о чем-то больше окружающих, это не только умножает печали, но и дает род эмоциональной защиты, как прививка. То, что бьет под дых при первом знакомстве и оглушает при втором - в двадцатый раз относится подсознанием по ведомству ужасной правды: "так было и просто сокрушаться по этому поводу мало, нужно сделать все, чтобы не повторилось".

Во времена Третьего Рейха существовало словечко "жидолюб", которым маркировали людей, призывавших сограждан опомниться. Не знаю, хватило ли бы у меня смелости открыто выступить в то время и в тех условиях в защиту евреев. Вряд ли. Но признать, что на наших глазах это делали с людьми, а мы смотрели и позволяли - на самом деле, это даже не про евреев и нацизм. У нас в России хватает своего, что нужно осознать и к чему нельзя возвращаться. Да ведь и не о том я хотела сказать. А о чем? О Ком. О маленьком умном еврее с настолько выраженными семитскими чертами, что назойливое узнавание, выказываемое окружающими, утомляло его и в самые безмятежные времена.

О замечательном критике, заново открывшем миру, отданному англоязычию, великую немецкую литературу. И я теперь точно знаю, с чего начинать серьезное знакомство с ней. С работ Райх-Раницкого. Не только знаю, но и горячо рекомендую. Ко всякой двери должен быть ключ. Он ключ к немецкой литературе.

Я даже не знаю, что сказать про эту книгу, кроме того, что она достойна прочтения. Это хороший мемуар, охватывающий почти весь 20 век со всеми его изгибами: Берлин 30-х годов, Варшавское гетто 40-х, послевоенная Польша, потом Германия. Широкий обзор немецкоязычной литературы - по словам автора, именно она, литература на немецком языке, и была его настоящей Родиной. Выбрать себе Родину в виде страны он затрудняется, и я его хорошо понимаю.

Читая "Мою жизнь" я в который раз убедилась, что жизнь закручивает сюжеты почище любого писателя - то, что она себе позволяет, не может позволить себе даже бульварный сочинитель; его сразу бы обвинили в дешевых приемах, чтобы поразить читателя. Жизни на такую критику наплевать - и она поражает именно тем, что все это было, все это случилось по-настоящему.

Цитата, которая запала мне в душу и запомнится, видимо, надолго... Безработный поляк Болек, который прятал у себя Марселя и его жену Теофилу (в течении многих месяцев и со смертельной опасностью для себя) говорил: "Адольф Гитлер, властитель Европы, решил, что эти двое должны умереть. Я, маленький наборщик из Варшавы, решил, что они будут жить. Посмотрим, кто победит". И он-таки победил...

Еще я хочу записать здесь для себя одну историю, которая произошла со мной во время чтения. Райх-Раницкий рассказывает о том, как они в Варшаве, уже по времена гетто, искали себе заработки, находясь, практически, на нелегальном положении. И вот Теофиле повезло и она нашла себе место служанки в одной благополучной польской семье. Все было бы ничего, но однажды, когда дома никого не было, девушка соблазнилась видом фортепьяно и присела за клавиатуру. Она начала играть Шопена... и тут пришла хозяйка. Она сразу же догадалась, что нанятая девушка - еврейка (еще бы! мало того, что владеет инструментом, так еще и запрещенного Шопена наяривает!) и выгнала ее. Первая моя реакция была - вот же маленькая дурочка, эта Теофила! Ну зачем же она так глупо поступила, так элементарно попалась! Уж нашла хорошее место - сиди тише воды, ниже травы, на фортепьяны или еще куда даже глаз не поднимай! И только вторая моя реакция была - злость на себя и на мою реакцию номер один. Вот так получается, что мы принимаем запреты, спущенные сверху, за точку отсчета, и злимся в первую очередь на тех, кто их нарушает. Ах, оппозиция, ах такой-сякой протест - их посадили, а они сами виноваты, знали на что шли. А почему бы с самого начала не разозлиться на идиотские запреты, на страшные обстоятельства, на ужас жизни, в которой игра на пианино равнозначна преступлению? Это был мне хороший урок...