Метеоры

Я могу сказать все в самых грубых выражениях только существу, обладающему бесконечным умом и великодушием, то есть одному Богу. С Богом никакой цинизм невозможен, если цинизм состоит в том, чтобы подавать собеседнику большеправды, чем он в состоянии вынести, или в терминах, болеенепристойных, чем он может услышать. Так вот мне кажется, что дружеские отношения выносимы только тогда, когда сопровождаются некоторой взаимной переоценкой,настолько, что каждый беспрестанно шокирует другого, заставляя тем самым подниматься на более высокий уровень. А если доза действительно слишком сильна, то второй, оскорбленный, может разорвать договор — иногда навсегда.

Я охотно воображаю, что каждый человек — это некая комбинация — уникальная, — опробованная природой наугад, как выбирают билет в лотерею. Номер набран, и она выпускает таким образом определенного индивида в некую среду. Что из этого выйдет? В огромном большинстве случаев ничего примечательного не выходит. Но иногда выпадает куш, и результат называется И.-С. Бах, Микеланджело или Эйнштейн. Когда номер исчерпывает свои возможности, его стирают, дабы дать шанс другой комбинации, потому что место ограничено.

В то время сестра Готама опекала всего лишь дюжину постояльцев, и большинство из них были просто микроцефалы или атипические идиоты. Единственным примечательным пациентом был четырехлетний мальчик-гидроцефал, чье тщедушное тело казалось простым придатком огромной треугольной головы, где гигантский лоб нависал над крошечным лицом. Лежа на спине абсолютно горизонтально, мальчик едва шевелился, проводил по окружающим предметам «бреющим» взглядом, или, как выражаются специалисты, взглядом в виде «заката солнца», от напряженности и серьезности которого становилось не по себе.
Но папки, наполнявшие большой канцелярский шкаф отделения, свидетельствовали о том, какие почти нечеловеческие уродства доводилось встречать сестре Готаме в прошлые годы. Она воспитывала целосома, внутренности которого были обнажены, двух эксенцефалов, мозг которых развился вне черепной коробки, одного отоцефала, у которого сросшиеся воедино уши соединялись под подбородком. Но самыми устрашающими были монстры, словно сошедшие со страниц мифологии, которую они иллюстрировали с устрашающим реализмом, вроде циклопа — с единственным глазом над носом, или мальчика-русалки, ноги которого сливались в единую мощную конечность с веером из двенадцати пальцев на конце. Сестра Беатриса не успокоилась, пока не выудила из скрытной Готамы хоть какое-то — пусть даже самое скудное — разъяснение относительно призвания, которое удерживало ее у изголовья этих чудовищ, а также того знания, которое она смогла извлечь из столь долгого и странного знакомства...

Готама сначала напомнила ей о колебаниях Иеговы в момент Сотворения. Создав человека по своему подобию, то есть мужской и женской особью одновременно, гермафродитом, затем увидя его несчастным в его одиночестве, разве не представил Он всех тварей перед ним, чтобы найти ему спутницу? Странное предприятие, едва подвластное разуму и позволяющее нам оценить огромную свободу, царившую на заре всего сущего! И только после того как этот обширный смотр животного мира целиком потерпел неудачу, Он решил извлечь недостающую спутницу из самого Адама. Итак, Он изымает всю женскую часть гермафродита и возводит из нее самостоятельное существо. Так рождается Ева.
Пребывая наедине со своими монстрами, Готама никогда не забывала про этот поиск ощупью во время Сотворения мира. Ее циклоп, гидроцефал, отоцефал — разве не нашли бы себе места в мире, устроенном по-другому? Вообще она начала воспринимать органы и части человеческого тела как детали, предлагающие множество возможных комбинаций, — даже если в подавляющем большинстве случаев, исключая все другие, превалирует одна из формул.
Эта идея частей тела, рассматриваемых как некий анатомический алфавит, способный сочетаться различным образом, — как показывает бесконечное многообразие животных, — явно был созвучен гипотезе доктора Ларуэ, трактовавшего различные бормотания глубоких дебилов как звуковые атомы всех языков.
Сестра Беатриса не была склонна к умозрительным заключениям. Она остановилась на пороге слияния двух мыслительных систем, грозивших превратить ее заведение в хранилище прообразов человечества. Для нее все сводилось к зову милосердия, беспрепятственно проникающему в ночь неразгаданных тайн.

равновесие — в человеке оно называется безмятежностью — мне кажется фундаментальной ценностью восточной философии. Замечательно, что это представление о внутреннем покое играет такую небольшую роль в христианском мире. Деяния Иисуса исполнены слез, крика, резкости. Последовавшие за ним конфессии развивались в драматической атмосфере. Спокойствие кажется им тепловатостью, равнодушием, если не тупостью. Неудача и дискредитация квиетизма, проповедуемого мадам Пойон в XVII веке, хорошо иллюстрируют то презрение, с которым Запад относится к ценностям, не требующим действия, энергии, патетического напряжения.