Цитаты из книги Вдребезги

Мозг, который нa протяжении всего вечерa с пятиминутными интервaлaми рaботaл кaк копилкa, кудa, словно монетку зa монеткой, склaдывaли впечaтления, откaзывaется потом преобрaзовaть их в определенное предстaвление о течении вечерa - человек помнит лишь, что ему было весело или скучно и что счет состaвил столько-то или столько-то, но ничего больше. Попыткa описaть ресторaн - если не огрaничивaться сaмым схемaтичным обзором - столь же труднa, кaк перескaз снов или видений: в обоих случaях мозг неохотно выдaет результaт и у вaс то и дело возникaет желaние перечислять внешние события, которые происходили совершенно мехaнически и поэтому сaми по себе aбсолютно ничего не знaчaт.

Мне всегда казалось, что я совершаю святотатство, когда приступаю к исследованию собственного подсознания и вытягиваю оттуда этих удивительных глубоководных рыб, называемых галлюцинациями, снами и т. п. И вот когда такое чудище после долгого и часто безнадежного ожидания в конце концов попадается на крючок, на который воля нанизала самые аппетитные извивающиеся ассоциации, просто потянуть на себя удочку оказывается не достаточным: в этот момент мозг должен работать четче, чем когда-либо, чтобы немедленно сделать снимок добычи, проявить его и закрепить. Глубоководные рыбы, стоит их извлечь из знакомой среды обитания, превращаются в бесформенные мертвые желеобразные куски, поскольку непривычное давление воздуха на поверхности моря разрывает их. Так и воспоминания разрушаются, едва попадают на дневной свет.

Когда писатель завершил роман и получил за него гонорар, то решил пропить его. Это решение не было случайной причудой, а скорее потребностью, которую он вынашивал в себе несколько недель и которая постепенно становилась все более и более настоятельной.

Пейзажные снимки вечно тщатся выдать себя за произведения искусства, каковыми, по-моему, фотографии быть не могут и не должны. Фотография призвана запечатлеть все детали конкретной ситуации, и ничего больше. Поэтому она всегда будет оставаться лишь моментальным снимком. Экспозиция свыше 1/5 секунды принципиально противоречит природе фотографии.

Все очарование фотографии заключается в этих прежде невидимых деталях: стоит к ним привыкнуть и дополнить их своим внутренним образом конкретного предмета — и снимок больше не представляет интереса. Поэтому у фотографии такой короткий срок жизни: уже через несколько часов она кажется устаревшей, и лучше поскорее убрать ее с глаз долой и забыть, чтобы, случайно наткнувшись на нее в другой раз, испытать то же чувство непосредственной близости и новизны, когда мелкие, незначительные детали озарят воспоминание о чем-то отрывочном и совершенно забытом и превратят его в яркую и пробуждающую память иллюзию. Трудно представить более сильный азарт, чем тот, который овладевает тобой, когда сидишь, склонившись над ванночкой с проявителем, и наблюдаешь, как, дополняя друг друга, проступают одна черта за другой, придавая целому совершенно новые значение и вес и, в конце концов, складываясь в изображение, которое, словно новорожденный младенец, с довольным видом оглядывает комнату.

Мой мозг — умелый фотограф — не раз участвовал в подобной фотосъемке и отчаянно щелкал кадр за кадром, чтобы поймать полет рыбешек в воздухе. Ему знакомы эта огромная пасть и крошечный хвост, а в другом случае — удивительное богатство красок, которое заставляет содрогнуться от блаженства: ведь именно оно открывает двери в небесное царство, являющееся нам во сне; но едва это видение коснется земли, оно превратится в дрожащую студенистую массу, которая, возможно, еще представляет интерес для специалистов по анатомии глубоководных рыб, но уже ничего общего не имеет с прекрасными существами, несколько мгновений порхавшими над нашей головой, — точно так же как сонник не похож на наши сны. Среди странных существ, которых я выуживаю из самых дальних глубин моего подсознания, есть одно, уже не раз попадавшееся мне на крючок, но, когда я уже считал, что вот-вот вытащу драгоценную добычу на сушу, оно всякий раз срывалось. И пусть у меня нет и никогда не будет ни одного его снимка, я знаю: это то самое черное чешуйчатое чудовище, которое обвивалось вокруг меня в мучительные ночи и похожие на ночи дни, после того как Ами ушла от меня, захлопнув за собой дверь конторы. Я не могу описать это чудовище и даже представить его, но знаю, что у него были пасть, полная кривых острых, как шипы, зубов и сильный шероховатый хвост, которым оно загребало во тьме, а порой обвивалось вокруг меня, и тогда мне виделись те мучительные и ранящее картины.