The Stranger Beside me

Он утверждал, что письмо не требует ответа, но в центре нас обоих учили, что любое обращение человека в состоянии эмоциональной неустойчивости надо считать криком о помощи. Тед написал мне, и мне оставалось предположить, что он хотел, чтобы я помешала ему уничтожить себя.

Письмо я закончила так: «В этой жизни нет ничего, что было бы совершенной трагедией – и надо об этом помнить». Оглядываясь назад, я поражаюсь своей наивности. Что-то в этой жизни – полная трагедия. И история Теда Банди вполне может быть одной из них.

Некоторые коллеги считали его мошенником, манипулятором, который только изображал, что горит на работе; результат же его деятельности был ничтожен.

Как писатель-криминалист я навидалась слишком много насилия и трагедий, и мне повсюду мерещились «подозрительные мужчины». Я никогда не переживала за себя. Только за моих дочерей. Я так часто их предостерегала, что они в конце концов обвинили меня в том, что я становлюсь параноиком

От воспоминаний больше не уйти, потому что уходить некуда.

Она читает исключительно газеты на испанском языке! – с восторгом воскликнул Тед. – И она мне постоянно улыбалась, потому что не понимала, что я обвиняемый.

– У вас тут принято, чтобы люди выпрыгивали из окон?
Ее услышал Краличек и, чертыхнувшись, бросился к лестнице.
Тед Банди сбежал.

"Суд состоится в конце июня или начале июля, и да поможет Бог прокурору не обосрать своих дорогих штанов».

Их было очень много. Возможно, жертв было значительно больше, чем мы когда-либо узнаем. Боб Кеппел считает, что Тед убил как минимум сотню женщин, и я склонна согласиться с ним.

The calls that surprised me most were from Ted’s burgeoning “fan club,” unofficial but passionately vocal. So many young women who had “fallen in love” with Ted Bundy and who wanted to know how they could contact him to let him know how much they loved him. When I explained that he had married Carole Ann Boone, my words fell on deaf ears. I finally asked them to read my book once more, asking, “Are you sure that you can tell the difference between a teddy bear and a fox?”

Within an hour, Ted was in a helicopter lifting off the courthouse roof, headed back to Raiford Prison. In the language of Florida state law, he had been convicted once again of a crime “extremely wicked, shockingly evil, and vile.”

According to Patchen, Ted raised up in his chair, crumpled a pack of cigarettes and threw it on the floor, saying, “But I’m the most cold-hearted son of a bitch you’ll ever meet.”

Friends were one thing he really couldn’t afford. There was an unemployed rock band living down the hall, and he chatted with them occasionally, but he couldn’t get really close to anyone in The Oak. As far as a girlfriend, that was impossible. He had no past. He might get attached to someone and then have to disappear. How could he approach a woman when he—Chris Hagen—Ken Misner— who-knows-who-else—had been “born” only a week before?

For some reason, and I am at a loss to say why, I get more than an average proportion of mail from Italy, where women “love” Ted and mourn him. I’ve received mail about him from every state in the union, and from France, Sweden, Holland, Germany, and even Zimbabwe and China. He has become the American Jack the Ripper, the real Dracula, a killer whose genius soared over common murderers. And, in so being, he is perversely attractive to lonely women.