Jacob's Room

Очень противно, когда двум с лишним десяткам твоих знакомых ничего не стоит с места в карьер сказать что-нибудь существенное о пребывании в Греции, а ты, оказавшись там, решительно никаких чувств не испытываешь.

Может быть, как говорит Краттендон, мы мало во что верим. Отцам нашим по крайней мере было что разрушать.

Им не было до него никакого дела, но не это порождало его уныние, а другое, более глубокое ощущение — то есть не то, что ему случилось испытать одиночество, а то, что люди вообще одиноки.

...опускаясь в кресло, она вновь будет вбирать в себя самую душу мгновения.

Но кто, кроме людей с истощенными нервами, страдающих бессонницей, и мыслителей, закрывших глаза руками на каком-нибудь утесе над толпой, видит вот так — лишь остов вещей, скелет, лишенный плоти?

Голос сына, звучащий одновременно с колоколом, смешивал жизнь и смерть, нерасторжимо, ликующе.

Усталость - лучшее снотворное.

Разговор в ресторане — все равно что разговор оглушенных сомнамбул: так много всякого вокруг, такой шум, другие разговоры. Можно подслушивать? Да, только нас нельзя.

Близость омнибусов давала возможность тем, кто сидел у окна, рассматривать друг друга. Но мало кто ею пользовался. Каждый думал о своём. В каждом было заперто его прошлое, подобное страницам книги, знаемой наизусть; друзья читали на обложке названия "Джеймс Сполдинг" или "Чарльз Баджен", а пассажиры, едущие в противоположную сторону, вообще ничего не могли прочитать, кроме "мужчина с рыжими усами" или "молодой человек в сером с трубкой".

Она была не виновата —ну что она могла поделать, если сорок лет тому назад на окраине Манчестера родители решили произвести ее на свет? А уж будучи произведенной на свет, что ей еще оставалось, кроме как вырасти прижимистой, честолюбивой, с инстинктивно точным представлением о ступеньках лестницы и с муравьиным усердием толкать перед собой Джорджа Плумера на самый верх этой лестницы?

кожаный занавес её сердца широко распахнулся и на цыпочках вылезли мысли об отдохновении, нежные мелодии...

Шекспир полетел за борт. Они смотрели, как весело он уплывал, раздувая свои бесчисленные страницы, а потом ушёл под воду.

И все равно - студент или рассыльный, юноша или девушка - какой это удар в двадцать лет - мир старших - чёрный силуэт, надвигающийся на нас.

Под тяжестью дождя не могли бы подняться и веки.

Скучны застывшие лица.