Сила и слава

Нельзя обременять себя привязанностями, а вернее, надо любить каждую человеческую душу, как свое дитя. Стремление спасти, охранить должно распространяться на весь мир, но оно, словно больное животное, было опутано по ногам и привязано веревкой к дереву.

— А почему, — логически рассудила она, — почему бы вам не сдаться?
Ответы его были так же просты и понятны, как ее вопросы. Он сказал:
— Будет больно. Разве можно вот так идти на боль?

Он вспомнил священника, которого «красные рубашки» расстреляли у кладбищенской стены на холме. Такого же маленького, толстого, с глазами навыкате. Тот был монсеньор, думал, что это спасет его. В нем чувствовалось пренебрежение к низшему духовенству, и он до последней минуты толковал им о своем сане. Про молитвы он вспомнил только под самый конец.

Есть мистики, которые, как утверждают, непосредственно познают Господа Бога. Лейтенант тоже был мистик, но он познал пустоту — он был убежден в том, что мир угасает, погружается в холод, что люди зачем-то произошли от животных, но никакого особого смысла в этом не было. Это он знал твердо.

• А ты знаешь, что он натворил в Хьюстоне? Унёс десять тысяч долларов. Двоих из охраны убил. Иметь дело с такими людьми... в какой-то степени почётно.

Тюрьма – как мир: в ней всего было много – и похоти, и преступлений, и несчастной родительской любви. Тюрьма смердела. Но он понял, что в конце концов здесь можно обрести покой, если знаешь, как мало тебе осталось жить.

С теми, кого любишь, не всегда прощаешься мирно, в дымке ладана у их смертного одра.

Из книг я мало чему научился, - сказал священник. - Память плохая. Но вот что всегда меня удивляло в таких людях как вы. К богатым у вас ненависть, а бедных вы любите. Верно?
-Да.
-Так вот, если бы я вас ненавидел, мне бы не хотелось, чтобы мой ребенок вырос таким, как вы. Смысла в этом нет.

Удивительно, какое простодушие сопутствует греху, — простодушия нет только у закоренелых осторожных преступников да у святых.

Надежда - инстинкт, убить который может только человеческий разум.

- Вчера был день ее святой, - сказала женщина, словно это могло что-то изменить. - Ей пять лет.
Это была одна из тех болтливых женщин, которые показывают незнакомым фотографии своих детей. Но сейчас она могла показать только гробик.

- Если нам не нравиться такая Церковь - что ж, мы должны ее покинуть.
Она сказала:

• Я лучше умру.
• Конечно, - ответил он, - Это само собой разумеется. Но мы должны продолжать жить.

Гордость, неуверенно звучавшая в его голосе, напоминала растение со слабыми корнями.

Все в мире несчастливы, независимо от того, богат человек или беден.

Чувство долга есть даже и у труса.

Как легко ошибиться, считая, что раз глаза ничего не выражают, значит, нет и горя.

Его всегда беспокоила судьба набожных женщин; они, как и политики, живут иллюзиями; он всегда за них боялся. Сколько таких, не ведающих милосердия, умирало в непоколебимом самодовольстве. Долг каждого отучать их по мере возможности от этих ложных понятий о добре.