Цитаты из книги Тень Азраила

Последние годы, живя в Ставрополе, он все больше любил одиночество и старался избегать по возможности шумных компаний. Однако он не был похож на раздражительного и вредного мизантропа, уставшего от человеческого общения. Нет. Это происходило, вероятно, оттого, что только наедине с самим собой можно было созерцать мир в его бесконечном многообразии и глубине.
Когда звезды, точно лампады, озарили небо, Клим Пантелеевич поймал себя на мысли, что, опять, как в далеком детстве, он подумал о смерти. И о том, что именно по дорожке Млечного Пути уходят в иной мир освободившиеся от тела души. Невольно вспомнились строки Ибн Сины:

– Знаете, я давно болтаюсь за границей и неплохо научился понимать этих немцев, французов, англичан… Они привыкли к спокойной, сытой и культурной жизни: цветник перед домом, мощеные дороги и ухоженные парки. Даже господин Шаляпин восхищался, что в Париже тротуары моют с мылом. А я в этом не вижу ничего удивительного. Предки сегодняшних Пьеров, Огюстов и Жанов веками строили здание своей государственности. Летели головы монархов, день и ночь работала гильотина, поднимались и усмирялись голодные бунты. Но теперь-то все хорошо. И даже очень. Законы действуют, крестьяне богатеют, рабочие живут лучше наших инженеров. А тут, на границе, маячит несметное полчище бородатых азиатов, завистливо поглядывающих через забор на соседей. Да-да, тех самых казаков, которые столетие назад носились на лошадях по Монмартру нагишом, приводя в трепет даже французских проституток. И этот страх нелицемерный.

Секретный посланец МИДа слишком хорошо изучил характер местных жителей. Легче найти в Тегеране снежную бабу летом, чем отыскать пунктуального иранца. Опоздать на час или два, а то и на три, здесь считается вполне нормальным явлением. А куда спешить? Всем ведает Аллах, и все в руках Всевышнего. «Если судьбой мне уготовлено счастье, есть ли смысл торопиться?» – скажет один и, вскинув руки к небу, воскликнет неизменное: – Инша-алла!» «Мудрость приходит лишь к тому, кто никуда не спешит» – согласится другой, и вымолвит: – Инша-алла!» «Все приходит к тому, кто умеет ждать», – заключит третий и добавит: – Инша-алла! Вот потому-то персы беспечны, ленивы и чудовищно безразличны ко всему, что только не касается легких денег или их собственного тщеславия. И совершенно безразлично: ашраф ты или несчастный мордешур – никто никуда не бежит, ведь нервничать, суетиться, лететь сломя голову – удел слабых, – участь тех, от кого отвернулся Аллах.

«Да, – подумал он, – странное существо – человек. Он выдумал массу взаимоисключающих вещей, которыми продолжает пользоваться, вместо того чтобы исключить из употребления одно из них: замок и отмычка, пуля и броневой панцирь, яд и противоядие… А сколько еще придумает? Технический прогресс будет развиваться, а вместе с ним появятся и новые методы умерщвления людей. Стало быть, тень Азраила всегда будет преследовать человечество? Видимо, да, но только до тех пор, пока будет существовать эта цивилизация».

– Мы беседовали в одном уютном парижском кафе. Он был чрезвычайно вежлив, и первое время разговор не клеился. Мне приходилось выцарапывать у него каждое слово. И только бутылка хорошего вина смогла расшевелить экзекутора. После двух бокалов он принялся рассуждать о преимуществах гильотины над другими видами казни. Он говорил об этом так же просто, как повар сравнивает качества разных блюд. Единственное, что его волновало – это запах крови, который постоянно его преследовал. С ним это случилось после двухсотой казни. В ту ночь ему пришлось обезглавить поочередно семь человек, и кровь наполнила поддон. Ее было так много, что она текла через край. Он смеялся надо мной, когда я спросила, как долго живет отделенная от туловища человеческая голова и правда ли, что она даже моргает. «Вздор! – воскликнул палач. – Полный вздор! Я сам это проверял и не раз брал отрубленную голову в руки. Работают только мускулы лица, как при нервном тике. И длится это максимум пятнадцать секунд после того, как нож гильотины опустится на шею приговоренного, не больше». Он помнил почти все казни и лица умерщвленных им людей. Он называл себя рукой правосудия и даже мечом Христа. Представляете? Больше всего мне запомнились глаза душегуба. Они были бесцветные, как мороженые устрицы. И когда он говорил со мной, то смотрел куда-то в сторону, словно узрел там Сатану.

«Азраил! Надо же как поэтично! – подумал Ардашев, вспомнив разговор с князем Мирским, который посвящал бывшего адвоката в детали предстоящей командировки. – И почему он назвал убийцу второго секретаря посольства Азраилом? Ни Хамзадом, ни Деджалем, а именно Азраилом?»
Допив кофе, статский советник поставил фенджану на стол и продолжил размышлять: «Вероятно, Иннокентий Всеволодович связывал это с Востоком. Хотя, если быть точным, в Коране Азраил не упоминается. Там употребляется другое слово – «Маляк аль-маут» – ангел смерти. Это один из самых близких к Аллаху ангелов, который в соответствии с Его волей забирает души умерших. Мусульмане верят, что это существо появляется в самые драматические периоды человеческой жизни. И тот, кто видит его, тот обязательно умирает… М-да, – вздохнул Клим Пантелеевич, – пожалуй, Мирский прав. Действительно Азраил».

«Простите, мадам, но сегодня вечером я как раз собирался отписать письмецо супружнице. Давно, знаете ли, откладывал, неудобно-с… Ждет-с благоверная весточку от меня, тоскует, поди, одна. Прошу простить покорнейше, но я вынужден откланяться». Сказал и ушел. И кто он после этого? В лучшем случае она посчитает его идиотом и будет игнорировать, а в худшем – возненавидит. Сдается мне, что красивая (именно красивая, потому что особа невзрачной внешности внутренне всегда готова потерпеть фиаско) женщина скорее простит измену, чем подобное унижение. Да ведь недаром Чехов писал, что сказать даме: «я вас не люблю» – так же неделикатно, как сказать писателю: «вы плохо пишете».

Ардашев вдруг вспомнил, что, добираясь из Ставрополя в Баку, на одной из станций он стал невольным свидетелем необычного спора между подвыпившим штабс-ротмистром и каким-то штатским. Из рассуждений офицера следовало, что самым страшным в глазах женщины поступком мужчины является его нежелание лечь с ней в постель, когда она этого просит.
– Эта незаживающая душевная рана унижает даму и тяготит всю жизнь. Такого мерзавца я бы не раздумывая вызвал на дуэль! – горячился драгун.
– Но позвольте, – возражал ему раскрасневшийся от выпитого вина толстоватый господин в пиджачной паре с уже заметной сединой, – а как же честь другой дамы, например жены? Каково будет ей, когда она узнает, что ее супружник провел ночь с другой? Разве тем самым он не предает их любовь, детей, радости и горести, которые им довелось испытать за годы совместной жизни?
– Зачем же вы, милостивый государь, так вопрос ставите? Ум мужчине на то и дан, чтобы не попадаться на крючок. А если он тряпка, болтун или пропойца, которого расколоть легче, чем грецкий орех, то что о нем говорить?

– Мне доводилось видеть англичан, которых окружающие считали настоящими джентльменами, но на деле они таковыми не являлись. И в этом нет ничего удивительного. Знаете, у нас, у русских, имеется собственное интересное лексическое изобретение – словечко «интеллигент».
– А! Знаю-знаю! – как ребенок она захлопала в ладоши. – Этим человеком был Антон Чехов.
– Вероятно, да. Можно сказать, что Чехов – самый правильный русский писатель.
– Как это «правильный»?
– Видите ли, когда в пьесе «Дядя Ваня» он использовал известную теперь всем фразу: «в человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли», то великий писатель устами своего героя высказывал собственное мнение о той модели поведения, к которой каждый должен стремиться. Но часто бывает так, что автор на страницах своей книги провозглашает высокие идеалы, а сам им не следует. Но Чехов – другое дело. Он, как вспоминают современники, и в жизни отличался чрезвычайной аккуратностью, слыл гостеприимным хозяином, был скромен и отзывчив. Про таких говорят: человек благонравной души. Он писал как думал и жил как писал.

– О нет! Конечно же, нет! – воскликнула дама, – Вы – совсем другое дело! Вы – джентльмен.
– Как мистер Фог? – улыбнулся статский советник.
– Ну нет, что вы! – она покачала головой и сморщила носик. – Вильям только хочет быть джентльменом, а вы давно джентльмен. А правда, жаль, что во французском языке, как и в русском, нет точного синонима этого слова?
– А «chevalier» не подойдет?
– Возможно, – согласилась она, потом задумалась, подняла глаза к небу и добавила: – Но, согласитесь, выражение «chevalier de la triste figure» как-то умоляет его значение, не правда ли?

– Вот так всегда, – проговорил Байков, указывая на очередь больных. – Мне иногда кажется, что наш доктор хочет заработать все деньги мира.
– Здесь, пожалуй, это возможно, – выходя из машины, согласился Ардашев и вспомнил не раз виденную картину персидского врачевания: бродячий хаким обычно кричит на площади, что пускает кровь, рвет зубы, спасает от лихорадки, изгоняет бесов и лечит от бесплодия. Легковерные иранцы, страдающие недугами, от безысходности часто идут к нему за помощью. И какое же лечение они получают? Бесплодие пытаются побороть стаканом сырой нефти, который нужно выпить сразу. А тем, кого трясет лихорадка, приходится сложней: бедолаге приказывают раздеться донага, укрыться кожей черного барана и три раза в день принимать воду с золой от сожженного дуа. Несчастных, получивших пулевые ранения, исцеляют своеобразно: если рана на животе, то ее мажут кислым молоком и накладывают паутину; если повреждена конечность – делают компресс из овечьего навоза. Резанные, колотые и рубленые увечья лечат смесью кислого молока и протухших куриных яиц. Бесов же изгоняют молитвами. Чаще всего, по словам хакима, Ифрит вселяется в жен, отчего они делаются сварливыми, устраивают ежедневный «шулюх» (скандал) в доме и отравляют жизнь мужчине. Таких супружниц называют «нашезе» (фурия).

– Ну что ж, предлагаю выпить за знакомство!
– Отличный тост!
Полковник причмокнул от удовольствия, закусил кислым апельсином, сморщился и, поймав на себе взгляд статского советника, проговорил:
– Примерно так реагируют на нас европейцы, когда русский медведь вылезает из берлоги и оглядывается по сторонам.
– Вы так думаете?
– Я в этом уверен. Нас не столько боятся, сколько опасаются. Кто знает, что можно ожидать от страны, где царит культ водки, кнута и православия. Где интеллигенция умиляется Достоевским, Толстым и Чеховым, а государь внимает советам неотесанного сибирского конокрада и прелюбодея. Парадокс, не правда ли? Мы говорим на разных языках, молимся разным богам, а клянемся в преданности одному-единственному императору. Россия – огромный Вавилон! Мы более азиаты, чем европейцы; мы ленивы и неповоротливы. Наши поступки не поддаются логике. И никакие, даже самые прозорливые, умы не в состоянии предсказать, что завтра предпримет эта дикая страна, когда в очередной раз протрет заспанные глаза. И от этого господам, живущим по обе стороны Атлантического океана, становится не по себе. Мы в их понимании сродни смерчу, землетрясению, извержению вулкана, которые могут в один миг снести города и целые народы – словом, все, что встретится на пути.