Цитаты из книги Хвала тьме

Благоразумие и справедливость — ценности всех эпох

Истина в том, что никто нас не может обидеть, кроме близких и нежно любимых

Замешательство приятеля, с которым он попробовал заговорить о своей пустоте, убедило его в ошибке и раз навсегда заставило уяснить себе, что нельзя отличаться от прочих.

Нет на земле ничего, что не стёрло бы забвение и не исказила память.

зеркала и совокупление отвратительны, ибо умножают количество людей

Под утро ему приснилось, что он блуждает в коридорах библиотеки Клементинума. Библиотекарь в чёрных очках спросил его: «Что вы ищете?». «Бога», – ответил Хладик. Библиотекарь сказал: «Бог находится в одной из букв одной из страниц одной из четырёхсот тысяч книг библиотеки. Мои отцы и отцы моих отцов искали эту букву; и я сам ослеп в поисках её». Он снял очки, и Хладик увидел мёртвые глаза.

Хладик предпочитал стихи, так как они не дают зрителю забыть о вымысле, без которого нет искусства

Храм божества Огня огнем в руины превращался.

Мой мудрый друг очень мудро меня предавал.

Тут я понял, что его трусость неизлечима.

Прощаться - значит отрицать разлуку, это значит: сегодня мы делаем вид, что расстаёмся, но, конечно, увидимся завтра. Люди выдумали прощание, зная, что они так или иначе бессмертны, хотя и считают, будто случайны и мимолётны.

В семь утра город ещё не утратил особого облика большого старинного дома, каким он кажется ночью: улицы - словно длинные коридоры, площади - словно патио.

Он восстановил справедливость, но теперь стал никем. Вернее сказать, стал тем, другим, кто был обделён земной судьбой, ибо убил человека.

В этом экуменическом равнодушии Рунеберг усмотрел почти чудесное подтверждение своей идеи. Бог повелел быть равнодушию; Бог не желал, чтобы на земле стала известна Его ужасающая тайна.

В произведении Нолана пассажи, подражающие Шекспиру, оказались менее драматичны; Райен подозревает, что автор вставил их, дабы в будущем кто-ни- будь угадал правду. Райен понимает, что и он также является частью замысла Нолана… После долгих раздумий он решает о своем открытии умолчать. Он издает книгу, прославляющую героя: возможно, и это было предусмотрено.

Он решил ограничить каждое из своих путешествий в прошлое какими-нибудь семью — десятью тысячами воспоминаний, которые он будет обозначать числами. Два соображения остановили его: сознание, что задача эта бесконечна, и сознание, что она бесполезна. Он подумал, что к своему смертному часу едва ли успеет классифицировать все воспоминания детства.

Два или три раза он воскрешал в памяти по целому дню; при этом у него не было ни малейших сомнений, только каждое такое воспроизведение требовало тоже целого дня. Он сказал мне: «У меня больше воспоминаний, чем было у всех людей в мире, с тех пор как мир стоит». И еще: «Мои сны — все равно что ваше бодрствование». И еще, уже на рассвете: «Моя память, приятель, — все равно что сточная канава».