Цитаты из книги Квази

Я занёс отчёт царице (повезло, её в кабинете не было) и пошёл за Михаилом. Когда во время задания кто-то гибнет, то количество отчётности вырастает на порядок. Повезло, конечно, что погибший не был полицейским. Но зато он возглавлял церковное подразделение, занимавшееся восставшими, а это тянет как минимум на генеральский пост. Даже в машине я старался не задавать вопросов, надеясь, что Михаил сам снизойдёт до объяснений. Старался, пока не понял, что мы едем к Склифу. – Да ладно, – сказал я. – Только не говори мне, что Пётр выжил и в реанимации. Михаил косо посмотрел на меня. – Чёрный юмор, – согласился я. – Мне очень его жаль. Он вообще герой как-никак. Но работа такая, поневоле черствеешь и прикрываешься бронёй иронии от потери боевых товарищей. – У вас двое погибших в отделении за десять лет, – сказал Михаил. – И то лишь один погиб от восставших. Не сваливай на восставших своё дурное воспитание. – О Господи, – вздохнул я. – Ещё мне кваzи мораль не читали. Мне жаль Петра! Мне очень его жаль! – Ты ведь не веришь в Бога, – сказал Михаил. – Да. Нет. Не верю. Это фигура речи. – А он всё-таки искренне верил, хотя я поначалу сомневался, – сказал Михаил. – Он был в таких чинах, и ты сомневался? – поразился я. – Ты бы знал, Денис, как много людей отстаивают и защищают то, во что на самом деле не верят. Я пожал плечами. Переспорить кваzи – всё равно что переспорить кого-нибудь в интернете. – Так зачем мы в Склиф? – спросил я. – Мы не в Склиф, – наконец-то пояснил Михаил. – Там ближайшая вертолётная площадка, к тому же там подхватим врача, это удобно. Наши сообщили, что нашли группу людей под Вологдой. Похоже, движутся с северов, откуда-то из-под Архангельска. Надо их встретить, выяснить, кто и что. Для этого нужны кваzи и человек.

Я выхватил мачете и, когда тот прыгнул уже не от стены к стене, а на нас, ударил его по голове. Странно, но хотя я и Пётр были ближе, но восставший прыгал на Михаила. На кваzи, который не являлся для него пищей, а был хозяином! Разнести восставшему череп – не проще, чем человеку. Но я бил от души, а к моему удару добавилась сила его прыжка. Восставшему развалило голову напополам, от макушки к шее. Он рухнул к моим ногам, забился в агонии, скребя руками пол. Я ещё раз ударил мачете, теперь – по шее. Голову пинком отправил в наседающих восставших – один из них ловко поймал её, остановился, не то осматривая, не то обнюхивая. Увы, этот деликатес его не заинтересовал. Я воткнул мачете в затихающее тело под ногами и снова взялся за дробовик. Восставшие были совсем уже близко. Их остался десяток.

Но, к моему удивлению, в лаборатории царил идеальный порядок. Белые стены, стеклянные шкафы, рабочие места с кучей хрупкого лабораторного стекла, безумное количество каких-то устройств – сложных, компьютеризированных, выглядящих как антураж фантастического фильма. – Ну ничего себе, – сказала Анастасия, озираясь. – Вы тут неплохо всё обустроили, Ваше Высокопреподобие. Кажется, я понимаю, на что шли мои деньги. Пётр опустил глаза. Для немолодого человека с его биографией это было равносильно тому, что он покраснел. – Вы решили всё-таки полагаться в большей части на науку, а не на веру? – продолжала Анастасия. – Вера и наука друг другу не противоречат, – ответил Пётр. – Да и что тут такого… – Ну да, ну да, – саркастически сказала Анастасия. – Электронный микроскоп, масс-спектрометр, биореакторы, термостаты, дилюторы, системы термодесорбции… Да у нас в университете хуже было…

– Тут где-то уже есть камера наблюдения, – печально сказал Пётр. – Боюсь, нас заметили… Виктории необходимо лично отдавать восставшим приказы? Михаил покачал головой: – Нет. Словесное проговаривание лишь помогает более чётко оформить мысленный приказ. – Так вы всё-таки телепаты! – торжествующе сказала Анастасия. – Вы же отрицаете это! – Мы не телепаты, – запротестовал Михаил. – Мы не читаем мысли. Мы можем управлять восставшими, но все – в разной мере. И мы не знаем, как это работает. Может быть, феромоны. – А может быть, фермионы, – невесело пошутила Анастасия. Оглянулась на девочку. – Батюшка, а всё-таки дырявые одежонки – нехорошо

– А я и не сомневался, что ты пойдёшь, – ответил Михаил. – Владислав, вы поможете нам с оружием и бронежилетами? Владислав кивнул. Сказал, сморщившись: – Но своих людей не дам. У меня прямой запрет на вход в здание… – Ваших людей не надо, – сказала Анастасия. – Я пойду с ними. Она обвела нас дерзким взглядом, будто ожидая споров. Но никто не спорил. Владислав только окинул её придирчивым взглядом, будто оценивал требуемый размер бронежилета. – Ваше… э… высокопреосвященство… – начал я. – Высокопреподобие, – поправил Пётр. Его лицо расслабилось, стало спокойным и собранным. – Да, конечно. Я пойду с вами, вам нужен проводник. Всё, что можно сделать снаружи, сделает мой помощник.

– Я имею в виду, что не станет же она их убивать, – сказал я. – Кваzи относятся к восставшим как к детям. Это всем известно! – Есть люди, которых ничуть не смутит необходимость убить ребёнка, – сухо ответил Владислав. – Ладно, допустим, – неохотно сказал я. – Эта Виктория – совершенно психованная… даже для кваzи. Извините, Михаил. Допустим. Но мы не ведём переговоров с террористами. Кваzи – так кваzи, восставшие – так восставшие. Почему спецназ не начинает… э… – Не начинает что? – ласково спросил Протоиерей. – Освобождение заложников? – Да, глупость сморозил, – честно признал я. И впрямь. Как освобождать полторы тысячи восставших, мечтающих сожрать своих освободителей? Они и сами по себе смертельно опасны, это ведь не новенькие, неуклюжие восставшие, эти просидели в заточении десяток лет, они быстры и неутомимы, их очень трудно убить. А уж когда их направляет воля кваzи, то отправлять в подвалы храма спецназ – это только кормить восставших. – Тогда уж простите, но вот вам мнение простого полицейского, – сказал я. – Включайте магнетроны. Пока эта сволочь не бросила восставших на штурм. Это чахлое оцепление, – я демонстративно огляделся, – полторы тысячи хорошо выдержанных восставших не удержит. Вы даже огнемёты не подтянули, даже танки! Мы рискуем получить вспышку в центре Москвы. Вспышку первой категории!

Михаил кивнул: – Тоже годится. Но основное – справедливость. Хороший полицейский не может предотвратить все преступления и исправить все ошибки. Но он должен добиваться того, чтобы справедливость восторжествовала. Хотя бы в том, что зависит от него. – Допустим, – сказал я. – Ты хороший полицейский, надеюсь, что и я тоже. А при чём тут мальчик Найд? – Справедливость заключается в том, – рассудительно, будто ребёнку, объяснил Михаил, – чтобы я был ему отцом. Насколько могу – хорошим отцом. И то, что я не могу по-настоящему его любить, ничего не меняет, поскольку я должен стремиться к справедливости. Я посмотрел на него и покачал головой: – Жаль, Михаил, что ты не человек. Мы бы могли подружиться. – А мы и так уже подружились, – ответил кваzи. Я засмеялся и глотнул бульона. – Нет, извини. Ты мой напарник, так сложилось. Ты хороший полицейский, я хороший полицейский, и это накладывает свой отпечаток. Но мы не друзья и никогда ими не станем. Точно так же, как ты не можешь стать Найду настоящим отцом. Михаил задумался. – Это неправильно. Найд считает меня отцом. А ты можешь считать меня другом. В чём разница, если я веду себя как хороший отец и хороший друг? Я почесал затылок, вздохнул. – Блин, хороший вопрос, как бы тебе ответить… Джек Воробей суетился у соседнего столика, пытаясь вовлечь толстого веснушчатого мальчишку в игру.

Мы обедали в пирожковой «Пир Пирата» в торговом центре на Третьем кольце. Пирожковая была заточена под семейный отдых, основными посетителями тут были родители с детьми, посмотревшие кино и решившие перекусить перед походом за продуктами. Обстановка была соответствующая – пиратская. И роспись на стенах, и лестницы-канаты под потолком, и нос старинного корабля, вылезающий из стены и вытянувший бушприт на ползала… Раскрашенный под капитана Джека Воробья аниматор развлекал несовершеннолетнюю публику. В общем – не то место, где полицейский дознаватель в форме и пожилой кваzи в старомодном костюме смотрятся завсегдатаями.

Мы выбрались из машины, я поколебался – и пожал ему руку. Горячую даже жарким летним вечером. По улице громыхал, приближаясь, трамвай. Самый опасный вид транспорта, об этом ещё Булгаков писал. Раз – и голова с плеч. Кваzи может быть сколь угодно силён, но если он поскользнётся и упадёт под трамвай… – Завтра нам обещали дать квартиру, – сказал Михаил. – Я некоторое время буду работать в Москве. – Уже понял, – кивнул я. – Нам? Трамвай приближался. Я быстро оглянулся. Где здесь камеры… попаду я в кадр или нет, и будет ли понятно, что я не удерживаю кваzи, а толкаю под трамвай… Но Михаил вдруг завертел головой, уставился на гостиницу. – Папа! – Из дверей гостиницы вдруг выскочил мальчишка – маленький, лет десяти, бросился к Михаилу. – Папа, всё в порядке? Трамвай проехал мимо. Михаил неловко обнял мальчика – я заметил, что он прижимает его к левому боку. – Конечно, в порядке. Разве со мной может что-то случиться? Я отвёл глаза. Ребёнок-кваzи. Какой ужас. Хуже не бывает. А потом я посмотрел на них снова. Мальчик был живой. Розовощёкий, раскрасневшийся, с любопытством смотревший на меня. Я не прав. Бывает и хуже. Но почему именно сегодня? – Это Денис, мой новый напарник, – сказал Михаил. – Он хороший и живой. – Привет, – сказал я. – Ну и пока! Спешу, дома ждут.

— Три. С тем баскетболистом. С мальчиком, которого сбила машина. И вот сейчас, с профессором и его убийцей. — Когда успели-то, — пробормотал я, лихорадочно соображая. — Днём, ты ещё и в участок не успел вернуться. — Начальник нахмурилась, её явно тоже смутила скорость реакции кваzи. — Там на месте никого не было, когда ты восставших укоротил? — Ни одной живой души, — ответил я. — Очень, очень всё плохо, — сказала Амина Идрисовна, прогуливаясь по кабинету. Я сидел, как провинившийся школьник, и следил за ней краем глаза. — Норма окончательной смертности при задержании восставших — двадцать процентов. У тебя шестьдесят пять. Тебя надо увольнять. В лучшем случае — в лучшем, Денис! — могу отправить тебя на бумажную работу. Устроит?

Я молчал. Не стала бы она заводить такой разговор лишь для того, чтобы сообщить об увольнении или переводе. Время не стала бы тратить, будь всё решено. — И никаких вариантов? — спросил я, не поднимая глаз. — Будешь работать в паре, как во всех нормальных участках. Это было неприятно. Но это было меньшее из зол. — Если так необходимо… — Я вздохнул. — У нас штатное расписание забито, с кем же я буду… — Это тебя пусть не волнует, — ответила начальник. — К счастью, кваzи сами предложили вариант. — Она нажала кнопку на селекторе и скомандовала: — Пусть Михаил Иванович войдёт. Дверь кабинета открылась, и внутрь вошёл, очевидно, Михаил Иванович. Немолодой, грузный, в старом пиджаке с широкими лацканами. С кожей серо-голубого оттенка. Кваzи. Тот самый, в которого я стрелял сегодня утром.

– Кваzи не лгут, и это всем известно, – сказал Михаил Иванович. – Второй вариант – мы отбрасываем взаимные предрассудки и неприязнь, после чего начинаем… – Жить заново? – вставил я максимально язвительно. – Я хотел сказать – работать с чистого листа, – ответил кваzи. – Но твой вариант тоже годится, спасибо. Он замолчал. Я тоже заговорил не сразу. – Сколько вам лет, Михаил? – Можно просто Миша. Я умер в две тысячи семнадцатом, мне было шестьдесят четыре года. Возвысился я очень быстро, буквально через неделю. Так что, если отсчитывать от человеческого рождения, мне семьдесят четыре.

Кваzи развиты односторонне – то, что было для тебя главным при человеческой жизни, останется твоей единственной целью на грядущую вечность. Вот Михаил был полицейским, и, похоже, хорошим. Он стал полицейским-кваzи, пусть они и называют эту работу иначе. Мелкий политик, мэр провинциального городка, после возвышения стал гениальным политиком – и превратился в Представителя, главу всех кваzи России. Он остановил войну между живыми и мёртвыми, точно так же, как её остановил в Германии лидер партии зелёных, а в Штатах – губернатор Калифорнии.