Последние свидетели

У меня сын, уже взрослый мужчина. Когда он был маленьким, меня измучивала сама мысль – попытаться рассказать… Рассказать ему о войне… Он  расспрашивал, а я уходил от разговора

Нет, ребенком я не был. Не помню себя ребенком. Хотя… Убитых не боялся, а  идти ночью или вечером через кладбище боялся. Мертвые, которые на земле, не  пугали, а те, которые в земле, пугали. Детский страх… Он остался. Хотя… Хотя я думаю, что дети ничего не  боятся…

Мама – это какое-то чудо… С ней ничего не может случиться… Мама

Стояла женщина, держала на руках грудного ребеночка, он сосал водичку из  бутылочки. Они выстрелили сначала в  бутылочку, потом в ребенка… А потом только мать убили…

Куда-то меня оттащили… И я видела, как сначала стреляли в детей. Стреляли и  смотрели, как родители мучаются. Расстреляли двух моих сестер и двоих братьев. Когда убили детей, стали убивать родителей. Маму я уже не  увидела… Мама, наверное, упала…

В Ленинграде много памятников, но нет одного, который должен быть. О нем забыли. Это – памятник блокадной собаке. Собака миленькая, прости…

Наш завтрак… Наш завтрак был кусок обоев, старые обои, но на них остался клей. Мучной клей. Вот эти обои… и кипяточек…

На моих глазах девочка украла на  базаре у одной женщины булочку. Маленькая девочка… Ее догнали и  повалили на землю. Начали бить… Били страшно. Смертным боем. А она торопилась доесть, проглотить булочку. Проглотить раньше, чем ее убьют

Не вспомню… Не запомнила, когда мысль о том, что можно съесть свою кошку или свою собаку, стала нормальной. Обыкновенной. Стала бытом. Не проследила этот момент…

Когда меня подлечили, мы с мамой насчитали у меня девять пулевых ран. Я  училась считать: в одном плечике – две  пули и в другом – две пули. Это будет четыре. В одной ножке две пули и в  другой – две пули. Это будет уже восемь. И на шейке – ранка. Это будет уже девять. Кончилась война… В первый класс мама носила меня на руках…

Я научился хорошо стрелять… А  математику забыл…

Война не скоро кончилась… Считают: четыре года. Четыре года стреляли… А  забывали – сколько

Старый Тодор – это наш сосед. Из окна видно, как он копает яму. Вот выкопал… Немцы забирают у него лопату, что-то по-своему ему кричат. Старик не  понимает или не слышит, потому что давно глухой, тогда они толкнули его в  яму и показали, чтобы стал на коленки. Так и засыпали живого… На коленках…

Через много лет я узнала, что маме выкололи глаза и вырвали волосы, отрезали грудь. На маленькую Галю, которая спряталась под елку и не  отзывалась, напустили овчарок. Те  принесли ее по кусочкам. Мама еще была живая, мама все понимала… На ее глазах…

Часто слышу, как говорят: «моя мать» или «мой отец». Я не понимаю, как это – мать, отец? Будто это чужие люди. Только  – мама или папа. А если бы они у меня были живы, я звала бы их: «мамочка» и  «папочка». Золотые это слова…

Мы пришли на то место, они в яме плавают, там  колодец уже, а не могила. Лопаты мы свои взяли, прикапываем и плачем. А они говорят: «Кто будет плакать, того будем стрелять. Улыбайтесь». Они заставляли нас улыбаться… Я нагнусь, он подходит и  в лицо заглядывает: улыбаюсь я или  плачу?

Радоваться цветам… Молодой траве… Просто радоваться… Я научилась не  скоро… Через десятки лет после войны…

После блокады… Я знаю, что человек может есть все. Люди ели даже землю… На базарах продавали землю с разбитых и  сгоревших Бадаевских продовольственных складов, особенно ценилась земля, на которую пролилось подсолнечное масло, или земля, пропитанная сгоревшим повидлом. Та и  другая стоили дорого. Наша мама могла купить самую дешевую землю, на которой стояли бочки с селедкой, эта земля только пахла солью, а соли в ней не было. Один запах селедки.

Но я до сих пор не могу видеть голодного человека. Как он смотрит… Он  не смотрит никогда прямо, всегда куда-то мимо… Недавно по телевизору показывали беженцев… Опять где-то война. Стреляют. Голодные люди стояли в очереди с пустыми мисочками. С  пустыми глазами. Я помню эти глаза… Я  выбежала в другую комнату, у меня истерика…

Я никогда раньше не слышал, как трещат человеческие кости… Мне  запомнилось, что они трещали, как  спелые тыквы, когда отец их рубил топором, а я выбирал семечки