Ладья света

— Ты говоришь чушь! Бред! Не хочу тебя слушать!
— Я всегда говорил чушь, но когда-то ты это любила!

Матвей есть Матвей. Он как мистер Джекил и доктор Хайд. Порой Ирке казалось, что Багровых вообще-то два, и из этих двоих она любит только одного.

С недавних пор Ирка специально ставила будильник и не выпускала телефона из рук, чтобы, ощутив вибрацию прежде звукового сигнала, прогнуться и, торопливо нажав на «сброс», полчасика посмотреть на Матвея. Спящим он был совсем другим: не колючим, не ехидным, вполне себе домашним. Не корчил гримасы, не поднимал холодно брови. И не надо было каждую секунду напрягаться, что он скажет что-нибудь циничное.

— Ты что, подслушивал?
— Ни в коем случае. Просто случайно проходил мимо и не успел зажать уши!

Гладя мертвых ежей на обочинах темных дорог,
Я глотаю пространство зрачками загубленных псов.
И щекой листопада припадаю к началу основ.
Заставляю в тоске свое мерзлое сердце стучать.
И хочу растопить этот черный слежавшийся лед!

«Неужели я умру? Не может этого быть! Это же я!»

Оказавшись на воле, кот зашипел и, вырвавшись из рук у Дафны, описал в воздухе такую сложную петлю, что едва не врезался в дерево.
— Ты, случаем, не брала с собой валерьянку? — поинтересовался Мефодий.
— Немного. Но это ему на вечер!
— А он знал, что на вечер?

Лет двести назад было проще. Понравится молодому человеку красна девица — он сразу к ней: «Девица, дай водицы испить!» Она сразу за ведро: «Пей, добрый молодец!» — «Коня напои! Баньку истопи!»
Она все делает. Молодой человек видит, что она, в принципе, ничего, не препирается по пустякам, и предлагает: «Выходи за меня, девица красная!»

— Ты меня еще не полюбила?
— Чего?!
— Ну за те пять минут, что меня не было? Вдруг ты осознала, что без меня плохо, и успела меня полюбить?
— Я успела от тебя отдохнуть.

Человек не умирает. Просто свеча исчезает, становясь огнем.

Наша земная логика исключает смерть. Мы предпочитаем не говорить о ней, не думать, притворяемся, что ее нет. Однако к жизни каждого человека бывают минуты, когда он заглядывает ЗА смерть и ясно понимает, что ее действительно нет. И сразу же мы пятимся назад, потому что понимаем, что надо срочно прилагать усилия и как-то менять свою жизнь.

В действительности нам выгодно, чтобы смерть была. Это уничтожает само понятие ответственности и заставляет замолчать совесть.

Вот что я называю красивым ходом! Если немного передавить с правдой, возникнет ощущение лжи!

— Кстати, недавно я сделал великое открытие — Варвара меня любит!
— Правда, что ли?
— Да! Но сама этого не знает. Чисто женский вариант истинного чувства. Она считает, что мучается со мной, но в ее варианте это и есть любовь!

— Надо подходить к девушке и говорить: «Женщина, идем в мою пещеру! Я буду охотиться на мамонтов, а ты будешь готовить мне мясо и родишь мне десять сыновей». И она пойдет за тобой, если она твоя.
— А если не пойдет?
— Ну тогда это не твоя, а чужая какая-то, совсем не нужная тебе особа! Тогда лучше, если она сразу исчезнет с горизонта, без размазывания каши по тарелке.

Дайте человеку необходимое — и он захочет удобств. Обеспечьте его удобствами — он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью — он начнет вздыхать по изысканному. Позвольте ему получать изысканное — он возжаждет безумств. Одарите его всем, что он пожелает, — он будет жаловаться, что его обманули и что он получил совсем не то, что хотел.

Даже сквозь слезы, в самой искренней печали, человеку нередко и очень естественно хочется смеяться, есть, любоваться природой. Потом горе снова наваливается, человек плачет, маятник приходит в движение и... опять откачивается в спасающую, разгружающую сознание радость. Человек ужасается горя и, спасаясь от него, пугливо отбегает в область веселого. Убежать! Не думать! Не потому ли многие поминки, такие горестные в первые минуты, очень скоро становятся чем-т от вроде внепланового дня рождения?

Слова материальны. Они невидимы, но появившись однажды, в воздухе не растворяются, никуда не исчезают. Они живут в памяти, в тех изменениях, к которым привели. Слова прилипают к человеку и могут быть либо корой, защищающей ствол, либо скорлупой, безобразной и болезненной, сквозь которую внешний мир уродливо преломляется. Молчание тоже материально.

Такое иногда бывает: человек, который тебе дорог, не вписывается в представление о нем.

Все люди бессмертны. Но иногда человек деревенеет. Оцепеневает. Застывает в тоске, в пустоте. Мозг встречает препятствие, связанное или с ленью, или с саможалением, и, ища самооправданий, годами топчется на месте.