Цитаты из книги Путь королей

Штрихи ложились на лист все более неистово. Она закончила человеческие фигуры и перешла к фону. Быстрыми, смелыми ли­ния­ми очертила пол и арочный вход на заднем плане. Черным размазанным пятном обозначила боковину стола и тень рядом. Тонкими четкими штрихами прорисовала фонари. Размашистыми движениями изобразила ноги и одеяние существа, стоявшего позади...

Девушка застыла. Угольный карандаш в ее дрогнувших пальцах прочертил на бумаге ненужную линию, убегавшую в сторону от фигуры, которую она изобразила прямо за спиной Кабзала. <...>

— Мне надо идти, — перебила Шаллан, ощущая внезапное удушье. — Прости.

Она протиснулась мимо сбитого с толку ревнителя и бросилась прочь из алькова, по широкой дуге обогнув то место, где на рисунке стояла фигура. <...>

Бросила взгляд через плечо: в коридоре­ стоял Кабзал и смотрел ей вслед. Шаллан достигла лифта, продолжая сжимать альбом, и сердце рвалось у нее из груди. «Успокойся», — приказала она себе, прислоняясь к деревянным перилам. По­смотрела на пустую площадку перед подъемником, что стремительно поднималась.

Против собственной воли моргнула, запоминая. И вновь взялась­ за карандаш.

Она рисовала быстрыми штрихами, держа альбом на сгибе защищенной руки. Для освещения у нее были только две малюсенькие­ сферы по бокам, где дрожали туго натянутые веревки. Рисовала, ни о чем не думая, устремив взгляд вверх.

Потом посмотрела на получившийся набросок. На площадке перед подъемником стояли две фигуры в чересчур жестких одеяниях, точно сшитых из металлических листов, и смотрели вниз, провожая­ ее взглядами.

<...>

Твари двигались сквозь толпу, оставаясь невидимыми. Точно хищники. Их интересовала только Шаллан.

«Это все мое воображение, — попыталась она убедить себя. — Я утомилась, на меня навалилось слишком много всего...» Может, они были воплощением ее чувства вины? Угрызениями совести за предательство Ясны и ложь Кабзалу? Или за то, что сделала перед тем, как покинуть Йа-Кевед? <...>

Фигуры были почти рядом, и там, где должны были находиться их лица, парили жуткие угловатые не-головы.

Разум твердил, что ей следует успокоиться, но доводы рассудка оказались бессильны, Шаллан не верила им. Эти существа были настоящими. И они пришли за ней.

<...>

Нахлынул ужас, мороз пошел по коже. Ей нужно было знать. Она поспешно достала карандаш, моргнула и принялась рисовать свою комнату.

Сначала потолок. Четыре прямые линии. Стены. Штрихами обозначить углы. Ее пальцы двигались, рисуя, изображая сам альбом, ее руку над ним, обтянутую тканью защищенную руку, придерживающую его. И дальше. К существам, что стояли вокруг нее <...>

Существо, что стояло ближе всего, тянуло к Шаллан чересчур гладкие пальцы. Они были в дюймах от правой стороны альбома.

«Ох, Буреотец...» — подумала Шаллан, и ее карандаш замер. Комната была пуста, но набросок перед нею говорил, что вокруг пол­ным-полно худых фигур. Они были достаточно близко, чтобы худож­ница могла ощутить их дыхание, если у этих тварей была потребность дышать.

Неужели стало холоднее? В ужасе, не в силах остановиться, Шал­лан выронила карандаш, подняла свободную руку.

И что-то нащупала перед собой.

Тогда она закричала и вскочила на кровати. Альбом упал. Шаллан прижалась к стене. Не успев сообразить, что делает, начала сражаться с рукавом, пытаясь вытащить духозаклинатель. Это была единственная из ее вещей, что хотя бы напоминала оружие. Нет, глу­пости. Она не знала, как им пользоваться, и была беспомощна.

Если не считать...

Десять ударов сердца, чтобы на свет явился плод ее преступления, итог ее самого ужасного проступка. На пятом ударе ее прервал голос, звучавший призрачно и в то же время отчетливо:

«Что ты такое?».

***

«Хочешь, чтобы я изменился?» — спросил приятный голос, четкий и совсем непохожий на неприветливый шепот, который она слышала раньше. Он был низким и глухим и почему-то наводил на мысли о весьма почтенном возрасте. Голос будто исходил из ее руки, и Шаллан поняла — в ладони что-то зажато. Одна из бусин.

«Я был таким, какой я есть, долгие годы, — сказал тот же приятный­ голос. — Я так много сплю. Я изменюсь. Отдай мне то, что имеешь».

— Я не знаю, о чем ты! Пожалуйста, помоги мне!

«Я изменюсь».

Этот человек был невероятно талантливым музыкантом. Странная мелодия, которую он играл, казалась чужеродной, почти нереаль­ной, словно происходила из иного места и времени. Ей вторило эхо из ущелья, будто незнакомец играл дуэтом с самим собой.

Каладин остановился неподалеку, сообразив, что последнее, что ему нужно сейчас, — связаться со светлордом, особенно с таким, который достаточно эксцентричен, чтобы нарядиться в черное и уйти на Расколотые равнины попрактиковаться в игре на флейте. Юноша­ повернулся, чтобы вернуться в лагерь.

Музыка оборвалась. Каладин замер.

— Я все время переживаю, что разучусь на ней играть, — раздался негромкий голос у него за спиной. — Знаю, это глупо, я ведь так много практиковался. Но в последнее время редко получается уделять ей столько внимания, сколько она заслуживает.

— Что вы тут делаете? — спросил Каладин.

— Сижу. Время от времени играю.

— Я хотел спросить, почему вы здесь?

— Почему я здесь? — переспросил мужчина и, опустив флейту, расслабленно откинулся назад. — А почему мы все здесь? Это довольно глубокомысленный вопрос для первой встречи, юный мос­товик. Я предпочитаю начинать с представлений, а потом уже переходить к теологии. Или к обеду. Можно даже вздремнуть. Да и вооб­ще заниматься чем угодно, лишь бы не теологией. Но представления все-таки важнее всего. <...>

Итак, я здесь сижу. Время от времени играю... на нервах мос­товиков.

— У меня много имен. — Человек в черном пожал руку. — Я начал жизнь как мысль, идея, строчка на бумаге. Это я тоже украл. Самого себя. Однажды меня назвали в честь камня.

— Надеюсь, он был милый.

— Он был красивый, — сказал Шут. — И сделался совершенно никудышным из-за того, что я носил его имя.

— Ну и как же теперь тебя называют?

— По-разному, и лишь изредка вежливо. Я почти все заслужил, к сожалению. Но вот ты можешь звать меня Хойд.

— Это твое имя?

— Нет. Имя того, кого мне стоило бы любить. И еще одна вещь, которую я украл. Мы, воры, только этим и занимаемся.

<...>

— Ты разве не сказал, что и так лишился работы?

— Верно. Король наконец-то не может острить. Интересно, что он теперь будет делать.

— Хм... тупить? — предположил Каладин.

— Я передам ему твои слова, — заметил Хойд, и глаза его сверк­нули. — Но думаю, это неточно. Острить способен любой, кроме тупицы. Что же такое остроумие?

— Я не знаю. Может, что-то вроде спрена в голове, от которого начинаешь соображать быстрее?

<...>

Я явился в ваши края в поисках старого знакомого, но вышло так, что большую часть времени я от него прятался.

<...>

— И позаботься о моем шквальном ученике. Зря он не оповестил меня о том, что все еще жив. Наверное, боялся, что я снова явлюсь его спасать.

— Что еще за ученик?

— Передай ему, что обучение закончено, — продолжил Хойд, не останавливаясь. — Он теперь полноправный миропевец. Следи, что­бы его не убили. Я слишком много времени потратил, пытаясь вбить в его башку хоть толику здравого смысла.

«Сигзил», — понял Каладин.

— Я отдам ему флейту, — крикнул он вслед Хойду.

— Даже не думай, — ответил Хойд, повернувшись и продолжая идти задом наперед. — Это подарок тебе, Каладин Благословенный Бурей! Я рассчитываю, что ты сумеешь на ней сыграть, когда мы встретимся в следующий раз!