Цитаты из книги Siia teid jätan

В Бога он не верил, а жизнь прожил под девизом «Сри или слезь с толчка».

— Филипп, — ласково говорит мать. — Конечно, на тебя пришелся избыток моей материнской любви, и я испортила тебя вконец. Но думаю, тебе уже пора принять на себя хоть какую-то ответственность за то, куда ты суешь свой член.
— Вот видите? Опять! Хватит говорить про мой член. Он — за пределами твоей юрисдикции. Матери не рассуждают про члены своих взрослых сыновей.
— Так повзрослей, и я перестану.

Наша семья состоит из бойцов и зрителей. Логические доводы и апелляция к разуму нам абсолютно чужды, они подрывают устои нашей жизни.

Потом, само собой, начались операции, облучение, а напоследок - уже от отчаяния - сеансы химиотерапии, призванные скукожить опухоли. Но они вместо этого скукожили самого папу:

Я пытаюсь подняться выше мести. Простить и жить дальше.

Венди вздыхает и смотрит на спящего сына. На ее лице отражается смесь любви, боли и тревоги. Мне это чувство пока неведомо, но оно придет скоро, очень скоро.

На самом деле, чтобы найти папу хоть на паре фотографий, надо пересмотреть все альбомы. Таков удел любого семейного фотографа — в зафиксированной на пленке истории семьи он появляется лишь в редких эпизодах. У нас имеются альбомы, где отца нет вовсе.

— Видите, какая я была хорошенькая, — говорит мама скучающим близняшкам. Вовсе не потому, что хочет похвастаться. Просто она смотрит на них — прекрасных, свежайших, словно бы с каплями утренней росы на лепестках, — и понимает, что сама она стара, куда старее, чем могла вообразить в юности…

Пожалуй, ради ускорения процесса стоило бы подготовить раздаточные материалы и прямо у двери выдавать краткий бюллетень отцовской болезни с более детальным описанием его последних дней, может, даже приложить ксерокопию его УЗИ и цветную распечатку томограммы. Ведь всех родительских ровесников интересуют именно эти подробности. А внизу дать сноску, ясную и недвусмысленную: нас совершенно не интересует, где вас застала весть о смерти нашего отца/мужа, поскольку он не Джон Кеннеди и не Курт Кобейн.

<...> моя мать — автор бестселлера о воспитании детей, шестидесяти трех лет от роду, с грудью как у Памелы Андерсон, с ученой степенью доктора психологии. Она рассказывает о сексе со своим слегка покойным мужем, как будто обсуждает последние известия.

<...>диван до конца не раскладывается, да и в полуразложенном положении уходит под край стола для пинг-понга, который в свою очередь прислонен к столбу — несущей конструкции всего дома. Короче, ни в теннис поиграть, ни поспать. Облом.

Как же горек момент, когда осознаешь, что тебя сменили, как перчатки. В наших благопристойных пригородах дружбу заводят и поддерживают жены, то есть на самом деле мои друзья были мужьями подруг моей жены — тех, которых я согласился смиренно терпеть. А теперь меня убрали с поля, поставили на мое место дублера, сделали пометочку в программке — и шоу продолжилось, без зазоров и пауз.

“какой же неуловимый момент Грег смирился с поражением и принял себя таким, как есть: толстым, усталым и безнадежно унылым?”

Excerpt From Дальше живите сами Джонатан Троппер This material may be protected by copyright.

Как, в сущности, печально, что дети вырастают…

«Мне хочется крикнуть: У меня умер отец! Но я не стану, потому что Джен заплачет, а если она заплачет, то я скорее всего тоже, и тогда она найдет повод просочиться ко мне в берлогу, а я не хочу ее пускать. Ее сочувствие – троянский конь. Я еду домой – хоронить отца, воевать с родными,»

«Обожайте их, но требуйте к себе уважения».

At seventy-two years old, women can still run roughshod over your heart. That’s something that never occurred to me, and I find it terrifying, but oddly reassuring.

To have nothing when you’re twenty is cool, it’s expected, but to have nothing when you’re halfway to seventy, softening and widening on a daily basis, is something altogether different. It’s like setting out to drive cross-country without any gas money.

Мы сидим шиву уже целых полчаса.