Дверь

Бывало, протяну ей руку, а она отстранит нетерпеливым движением, будто отгоняя муху.

– Я кого попало не обстирываю, – со всей серьезностью заявила она своим высоким голосом.

И едва мы сюда перебрались со своей необъятной библиотекой и еле вынесшей переезд ветхой мебелью, как я тотчас взялась подыскивать себе помощницу.

Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку, и розы с их почти беззастенчивой карминной откровенностью были не той, не ее средой; роза – не целомудренный цветок.

Все мы, так или иначе преступая божественные заповеди, каемся в своих прегрешениях устами пастора и получаем отпущение, не вдаваясь в явные и тайные подробности.

Фотографии, они все знают, помнят – особенно то, что я больше всего хотела бы позабыть: случившееся уже не просто во сне. Как однажды, один-единственный раз, не в ночном обескровленном мозгу, а среди самого что ни на есть бела дня, дверь передо мной отворилась; дверь, которую, невзирая ни на что, даже на пожар, никому не открыла бы прятавшая там, за ней свою беспомощность, бедственное свое одиночество

В детстве и юности я никогда не видела снов – ни хороших, ни дурных, а под старость накатывают и накатывают волны прошлого, вынося его страшные пугающие сгустки. Потому они и страшны, что спрессованней, трагичней пережитого. Наяву ничего ведь со мной не случалось, отчего теперь я с воплем просыпаюсь.

"... Вам забывать лучше б научиться, память у вас и без того как смола, намертво всё влипает. И всё потом припоминаете всем. Даже мне. И хоть бы накричали, а то с улыбкой. Мстительный вы человек, первый раз встречаю такого. С ножом словно ходите, только и поджидаете, чтобы всадить. Не царапаетесь, если проняло, а - р-раз! - и с маху в спину."

Каждому из нас полагалась своя награда. Подполковнику Эмеренц дарила уважение, Виоле отдавала сердце, «хозяину» — свой добросовестный труд (высоко ценил муж и ее сдержанность, которая несколько умеряла мою пылкую провинциальную общительность). Меня же уполномочила заменить ее в будущие роковые минуты — и заповедала требовательность: чтобы ветки колебала не машина, творчеством управляла не техника, а подлинное глубокое переживание. Щедрый дар; важнейший ее завет.

Муж точно обрисовал положение, обмолвясь как-то, что нам впору почаще тонуть или помирать, лишь бы дать Эмеренц возможность нас вытаскивать.

Любишь — значит принимай целиком! Таково было безоговорочное требование Эмеренц, которое из всех приближенных только собака находила естественным и соблюдала, даже кусаясь.

Не так-то легко устроить судьбу человека, слишком не похожего на других.

Чувства нельзя приглаживать, вводить в приемлемые рамки, навязывая свою форму и меру.

Каждого человека можно уподобить какому-нибудь цветку.

Эмеренц если и веровала во что, то во Время. Время в ее мифологии, как мельник, мололо события и переживания на своей безостановочной мельнице, засыпая их в ковш в зависимости от того, чей подходил черед. Никто не мог от этого уклониться, самое большее — оттянуть срок. Впрочем, по убеждению Эмеренц, перемалывание продолжалось и по смерти — только другие уносили твои мешки и потом выпекали уже свой хлеб.

Одно запомните: не любите никого слишком крепко, поплатиться придется. Не сразу, так потом. Самое лучшее – вообще не любить

Там, за дверью, и была ее единственная реальная жизненная среда...

...после двух разводов скука имеет вкус покоя.