В борьбе с большевиками

Вернулись члены петроградского союза, один унтер-офицер и два матроса, из Финляндии. Матрос постарше сказал:

— Марья Антоновна, просим вас съездить к Алексееву и рассказать, что в первых числах декабря состоялся в Петрограде всероссийский съезд комиссаров в Смольном Институте (во Вдовьем Доме). Мы — члены солдатской организации, к нам присоединились недавно летчики и инженеры, среди них — инженер Евгений Васильев. Так вот решили мы все здание Смольного Института, в день этого съезда, взорвать. Конечно, будут невинные жертвы, но ничего не поделаешь. Если бы взрыв не удался, летчики забросают сверху здание Смольного бомбами. У нас все готово. Есть люди, которые в день заседания сумеют пройти вовнутрь. Одного недостает — согласия ген. Алексеева. Расскажите ему все подробно. Нужно ехать сегодня же.

— Да ведь я только что приехала . . . Дайте хоть день отдышаться...

— Нельзя, Марья Антоновна. Будете почивать на лаврах позже, а сейчас поезжайте. Очень важно. Писать об этом нельзя. Вы должны на словах передать ген. Алексееву и сейчас же назад, с ответом. А мы тут подождем. Ведь все налажено, авось удастся похитить самого Ленина, вот был бы славный заложник! Словом, поезжайте сегодня же. К тому же надо отвезти офицеров. Собралось в команде около трехсот человек.

Я посмотрела на Андриенко:

— Ну что, Андриенко, едем?

— Что ж, если надо, едем, — покорно согласился он.

Мы стали готовиться в дорогу. Так я и не попала к себе домой...

Было около часу, когда зашел за мною кап. Козин из Георгиевского полка, прося отправиться тотчас же к ген. Эрдели. На Барочной я застала ген. Алексеева. Минут через 15 пришел и ген. Корнилов. Поздоровавшись, сказал, что от ген. Эрдели много слышал о моей работе и горд за солдат, бежавших из плена: всегда знал, что молодцы! Я рассказала генералам о предложении из Петрограда взорвать Смольный Институт во время заседания народных комиссаров. Ген. Алексеев, как всегда, спокойным и тихим голосом сказал:

— Нет, этого сейчас делать нельзя, за такое дело пострадают ни в чем не повинные люди. Начнется террор, поплатится население Петрограда.

Но ген. Корнилов был другого мнения, он говорил, что, уничтожив главных вождей большевизма, легче совершить переворот.

— Пусть надо сжечь пол-России, — запальчиво сказал он, — залить кровью три четверти России, а все-таки надо спасти Россию! Все равно когда-нибудь большевики пропишут неслыханный террор не только офицерам и интеллигенции, но и рабочим, и крестьянам. Рабочих они используют, пока те нужны им, а потом начнут тоже расстреливать. Я лично сторонник того, чтобы намеченный план привести в исполнение.

Бесспорно: согласия относительно действий против большевиков между Алексеевым и Корниловым не было. Корнилов стоял за крутые меры, Алексеев хотел бороться, не применяя террора.

— Передайте, пожалуйста, кому следует, — закончил нашу беседу Алексеев, — в Смольном: нельзя подводить мирных жителей . . .

Корнилов встал и, еще раз поблагодарив меня за работу, сказал:

— Продолжайте работать, как работали до сих пор. Передайте от меня бежавшим привет. Я напишу им несколько слов.

Он написал на клочке бумаги: «До глубины души тронут вашей ко мне любовью. Желаю сил и энергии для дальнейшей работы на благо России. Ваш Корнилов».

Передав мне эту записку, Корнилов ушел, недовольный. Ген. Алексеев спросил меня, когда я уезжаю.

— Сегодня же вечером.

— Так скажите, — еще раз повторил Алексеев, — что я, ген. Алексеев, против террора, хотя и не жду ничего хорошего.

Я обратилась къ кардиналу съ целой речью... Я говорила о страшной русской революціи, о томъ, что въ Польше коммунисты действуютъ, заражая души рабочихъ; что нетъ ни одной организаціи, которая бы открыто боролась съ этимъ зломъ, неть литературы среди рабочихъ массъ, которая бы открывала глаза на действительную ценность коммунистическихъ обещаній; что въ Польше необходимо создать сильную христіанскую организацію; что открытую борьбу съ коммунистами должно объявить именно духовенство, такъ какъ большевики прежде всего выступаютъ противъ религіи, противъ Бога и церкви; что необходимо на церковныя деньги построить дома въ городскихъ предместьяхъ, учредить въ нихъ библіотеки для рабочихъ, также спортивные кружки, клубы для молодежи. Все это оттянетъ рабочія массы отъ заразы изъ Москвы...

Говорила я еще кардиналу, что такимъ путемъ можно оказать огромную услугу не только государству, но и той же церкви, противъ которой выступаютъ коммунисты. Я указала еще, что, по моему мненію, сейчасъ не время пріобретать колокола и органы для церквей, — эти деньги разумнее расходовать на помощь больнымъ рабочимъ, бедствующимъ ихъ семьямъ и маленькимъ детямъ, которыя мрутъ отъ туберкулеза, какъ мухи, въ сырыхъ баракахъ для бездомныхъ. Если построятъ дома, где беднейшіе рабочіе будуть пользоваться тепломъ и некоторыми удобствами, то такіе дома окажутся самыми звучными колоколами, призывающими массы въ Божьи храмы. И тогда агитаторовъ Москвы перестанутъ слушать...

— Вотъ моя цель, мой планъ, моя задача, — закончила я.

Кардиналъ слушалъ молча, графиня Замойская тоже молчала.

Мы двинулись в Киев с некоторыми поручениями. Приехали. Только несколько дней прошло после освобождения города. Перед тем зверства в Киеве происходили умопомрачительные, в течение двух недель расстреляли около 14 000 человек, не только офицеров, но и мирных жителей.

Один из военных, занимавший высокий пост, предложил мне пойти с ними осмотреть чрезвычайку. Она помещалась в особняке на Липках, по Садовой улице. Жестокостью здесь прославилась некая еврейка Роза, несмотря на свои двадцать лет бывшая начальницей чрезвычайки.

Вот как предстала передо мной зала пыток и развлечений красных палачей в этом застенке. Большая комната, и посредине бассейн. Когда-то в нем плавали золотые рыбки… Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты были всюду вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы, трупы офицеров, изуродованные подчас с бредовой изобретательностью: на плечах были вырезаны «погоны», на груди — кресты, у некоторых вовсе содрана кожа, — на крюке висела одна кровяная туша. Тут же на столиках стояла стеклянная банка и в ней, в спирту, отрезанная голова какого-то мужчины лет тридцати, необыкновенной красоты…

С нами были французы, англичане и американцы. Мы испытали ужас. Все было описано и сфотографировано.