Джен Ейр

я сделала то, что делают человеческие существа, когда они доведены до крайности, - обратилась за помощью к стоящему выше меня

Нас навеки разделяет пропасть, и все же, пока я дышу и мыслю, я должна его любить.

Вы – человек и не обладаете непогрешимостью.

Человеческому, способному ошибаться, не должно присваивать власть, принадлежащую только божественному и совершенному.

Как интеллектуальный сибарит, я хотел продлить удовольствие этого нового и волнующего знакомства. Кроме того, меня некоторое время преследовал страх, что, если я буду слишком свободен в обращении с этим цветком, его лепестки увянут и его чарующая свежесть исчезнет. Я тогда еще не знал, что прелесть этого цветка не временная, но что он скорее напоминает неразрушимый и драгоценный камень.

- ...эти радости чисты и сладостны. И я получу их такими же чистыми и сладостными, как дикий мёд, которые пчёлы собирают с вереска.
- Пчёлы жалят, а дикий мед горек, сэр.

А уж если мне навсегда отказано в счастье, я имею право искать в жизни хоть каких-нибудь радостей, и я не упущу ни одной из них, чего бы мне это ни стоило.

...я самый обычный грешник, предавшийся всем тем убогим развлечениям, которым передаются богатые и ничтожные люди.

В такую чудесную ночь стыдно сидеть дома. Можно ли хотеть спать, когда солнечный закат встречается с восходом луны?

Я пополнела и посвежела, стала живей и здоровей, так как узнала целящую силу светлых надежд и беспечных радостей.

Одно слово может содержать столько же сердечности, как десяток.

«...я оказался несчастьнейшим из людей».

Он принудил меня любить его, даже не удостоив меня взгляда

В то время как жестокая болезнь стала постоянной обитательницей Ловуда, а смерть - его частой гостьей, в то время как в его стенах царили страх и уныние, а в коридорах и комнатах стояли больничные запахи, которые нельзя было заглушить ни ароматными растворами, ни курениями, - над крутыми холмами и кудрявыми рощами сиял безмятежный май.

Я верую в надежду для всех, и она преображает Вечность в обитель покоя, в великолепный чертог, а не в бездну и ужас.

Неизъяснимый трепет вызывало во мне изображение заброшенного кладбища: одинокий могильный камень с надписью, ворота, два дерева, низкий горизонт, очерченный полуразрушенной оградой, и узкий серп восходящего месяца, возвещающий наступление вечера.

Я села, и моё смущение исчезло. Безукоризненно вежливый приём вызвал бы, вероятно, во мне чувство неловкости. Я бы не сумела ответить на него с подобающей изысканной любезностью; но эта своенравная резкость снимала с меня всякие обязательства, спокойствие же и самообладание, наоборот, давали мне преимущество над ним.