Вдовцы

Рыба, схватившая крючок, первое время тоже чувствует себя свободной.

Когда я выхожу с ней вместе из дому, то в любой момент готов кому-нибудь съездить по физиономии.

Когда Матильда уходит по утрам из дому, она ускользает от меня. И тогда я подозреваю всех мужчин.

Я им завидую и в то же время ненавижу, потому что я сам — один из них, но у них есть деньги, а у меня — нет.

Я где-то читал, что под воздействием противоположных раздражителей собака заболевает эпилепсией.

Как правило, жалость убивает страсть.

— Вы никогда не охотились?
— Никогда.
— Это увлекательнейший опыт. Ты исчерпываешь силы животного, но при этом расходуешь собственные силы тоже. Люди думают, что идет борьба за жизнь. Нет! Это борьба за честь.

Нет ли в письмах, которые вы прочли, умных критических замечаний?
— Нет. Зато много похвал.

Я пострадал от катастрофы сильнее, чем предполагает хирург, — в сфере, недоступной его пинцетам и скобкам.

Я люблю утро.

Я погружался в ревность, как в своего рода пьянство.

... видимость часто обманчива ...

Мне еще не хватало проницательности, чтобы постичь скрытые пружины своей жестокости, своего инстинкта собственника.

... невероятные случаи не редкость!

— Ты никогда никуда не ходишь. И потом еще удивляешься, что тебя все забыли.

Теперь вы понимаете: нельзя горячиться, располагая одними только подозрениями...

Правда заключается в том, что я люблю Матильду. Люблю так сильно, что готов потерять. Люблю так сильно, что готов дойти до конца. Это нелогично, а между тем так оно и есть на самом деле.

Ничто не дается даром: я беру твою жизнь, ты берешь мою свободу.

Как же, оказывается, трудно быть живым!

Я бы очень удивился, если бы мне сказали, что я собираюсь кого-то убить. Напротив, что-то страшное должно случиться со мной самим.