Завещание

Равным образом, если бы действительно существовал бог и всемогущий владыка, бесконечно благой и бесконечно мудрый, то его доброте и мудрости было бы свойственно покровительствовать всюду добрым и награждать всегда добродетель, а его справедливости было бы свойственно наказывать повсюду злых и препятствовать повсюду исполнению их злых намерений. Это положение не может встретить разумного возражения, потому что нет ничего более подобающего для бесконечной доброты и бесконечной мудрости, как покровительство всем добрым и награждение всякой добродетели. Это даже составляет сущность совершенной благости. Сказать, что она не покровительствует добрым людям или не награждает добродетели, значит оскорблять ее и даже обращать ее в ничто. Равным образом нет ничего более подобающего для мудрости и справедливости всемогущего и бесконечно совершенного существа, как наказывание злых и препятствование исполнению их дурных намерений. Это присуще мудрости и справедливости существа бесконечно совершенного. Утверждать, что она не наказывает злых и не препятствует выполнению ими своих дурных намерений, значило бы не признавать ее. В самом деле, если не творится добро, не предотвращается зло, не вознаграждается добродетель и не наказывается порок, то выходит, что нет высшей доброты, высшей мудрости и высшей справедливости. Этого не могут не признать и сами наши богопоклонники. Оттого-то они так стараются приписывать своему богу роль верховного покровителя праведников и верховного карателя преступлений. Они приписывают ему это в целом ряде мест в своем якобы священном писании, где говорится, что бог обещает свое покровительство и всякое благословение и благие награды праведникам и грозит истребить грешников и строго по-карать их за их преступления.

Как! сами боги, по словам богопоклонников, и сам бог, по словам наших христопоклонников, заповедуют людям делать всевозможное добро и по мере сил своих препятствовать злу, а между тем сам бог или сами боги не захотели делать все то добро, какое было в их власти, и препятствовать злу, которому они могли воспрепятствовать. В таком случае они в тысячу раз более заслуживали бы упрека, чем люди. Если люди не делают всего добра, какое они могут делать, и не всегда предотвращают то зло, какое они могли бы предотвратить, то часто потому, что это требует от них известных усилий, труда и забот, к которым у них нет охоты. Это часто объясняется также тем, что они не могут делать добро другим без некоторого ущерба для себя. Но все это не могло бы иметь места для бога или для богов, если бы они действительно были богами, ведь если бы они действительно были всемогущими богами, — им легко было бы делать всякое доб-ро людям и препятствовать всякому злу, не причиняя себе из-за этого ни-какой тягости, никакого беспокойства. Они могли бы также делать всякого рода добро, не боясь ни малейшего ущерба для себя, ибо им стоило бы только захотеть, и все исполнялось бы по их желанию. Когда все зависит от желания, оно обходится даром. Итак ясно, что если они не делают всего добра, как им подобало бы, и не препятствуют всему злу, как им подобало бы, то это является очевидным доказательством, что они не добры или не всемогущи, а следовательно не боги.

На том же основании бесконечной доброте, славе и мудрости такого существа должно быть свойственно поддерживать и сохранять свои творения всегда в целости и в совершенном состоянии. Если оно этого не делает, то без сомнения потому, что не может или не хочет этого. Если потому, что не хочет, то оно никак не может считаться бесконечно добрым, ибо не хочет сделать всего того добра, какое могло бы сделать. А если потому, что не может, то, значит, оно несомненно не является всемогущим, ибо не может сделать всего того добра, какое хотело бы сделать. Итак у него не хватает либо доброты, либо силы для того, чтобы делать все в совершенстве. Отсюда очевидный вывод, что это существо не обладает бесконечным совершенством и что следовательно оно вовсе не бог, как его понимают наши христопоклонники.

Итак из приведенных здесь оснований и свидетельств ясно и очевидно, что благости, мудрости и даже славе бога, т. е. существа бесконечно совершенного, свойственно давать себя полностью познать и любить всем. Но очевидно, что нет существа бесконечно совершенного, которое каждому дает себя в совершенстве познать и любить. Ведь если бы оно дало себя в совершенстве познать и любить, то никто не захотел бы да и не мог бы отрицать его или сомневаться в его существовании, как это делается теперь столь многими; нашим богопоклонникам не приходилось бы теперь брать на себя труд доказательства его существования, им не нужно было бы столько проповедников, чтобы пытаться сообщить познание его своим народам.

Есть аксиома в философии, которая говорит: все, что воспринимается, воспринимается на манер воспринимающего. Quidquid recipitur ad modum recipientis recipitur. Если эта аксиома правильна, то не менее правильно сказать: все, что создается, носит на себе печать создающего. Итак, если все вещи созданы всемогущим и бесконечно совершенным мастером, то он непременно сделал бы их совершенными и следовательно без всякого порока и недостатка. Но не только не видно, чтобы все вещи находились в этом благородном и желанном состоянии совершенства, наоборот, мы видим, что все они находятся в расстройстве, в беспорядке и смятении, в печальном и прискорбном состоянии нужды и немощи. Где же признак, что они действительно созданы, а также управляются существом всемогущим, бесконечно благим и бесконечно мудрым? Несомненно такого признака нет.
Бесспорно, что доброта, мудрость и сама слава существа бесконечно совершенного требовали бы от него, чтоб он сделал себя предметом совершенного познания и любви всех и каждого; ибо свойство добра, согласно принятому правилу (bonum est sui diffectivum), сообщаться; чем больше доброта, тем больше должна она сообщаться и распространяться, тем более она должна давать себя чувствовать и становиться предметом любви; следовательно бесконечно совершенные доброта и мудрость непременно должны были бы полностью сообщаться и становиться предметом познания и любви. В самом деле, что это за благо, которое нисколько не сообщалось бы, т. е. никак не давало бы себя чувствовать и не поддавалось бы никакому познанию? Такое благо оставалось бы совершенно бесполезным (на это указывается нам в наших мнимо святых книгах).

Что сказали бы вы, господа богопоклонники, и вы, господа христопоклонники, что сказали бы вы например об отце семейства, который, имея возможность без труда и беспокойства правильно наладить всю свою семью и хорошо управлять ею, имея даже возможность легко внедрить всем своим детям хорошие наклонности и все прекрасные совершенства, тем не менее предоставил бы все воле случая и допустил, чтоб эти дети появлялись на свет как попало — красавцами или уродами, здоровыми или больными, умными или умалишенными? что сказали бы вы, если бы он позволил им безразлично делать добро или зло и даже чаще зло, чем доб-ро? Что сказали бы вы о подобном отце? Разве вы сказали бы, что это в полном смысле прекрасный отец семейства? Если бы вы сказали это, то я уверен, что вы сами в глубине своей души не думали бы этого.
Что сказали бы вы о пастухе овец, который, имея на своем попечении стадо, предоставил бы ему как попало брести на всякого рода пастбища, хорошие и плохие, допустил бы по неряшеству, чтобы животные становились шелудивыми и паршивыми и в довершение всего позволял бы им разбредаться врозь и становиться жертвами бешеной ярости собак и волков? Сказали ли бы вы, что это образцовый пастух? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это очень плохой пастух и что он вполне заслуживает наказания.
Что сказали бы вы о судье, который вместо того, чтобы добросовестно, без лицеприятия отправлять правосудие, напротив, покровительствовал бы несправедливости и преступлению, наказывал бы одинаково и без раз-бора добрых вместе со злыми и даже входил бы в стачку с ворами и злодеями? Сказали бы вы, что такой судья является образцом справедливости? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это самый несправедливый судья на свете и что он заслуживает строгого суда и наказанья. Наконец что сказали бы вы о губернаторе, правителе города или провинции или о самом государе, управляющем государством, если бы они вместо того, чтобы водворять повсюду добрые правила и добрые законы и заставлять соблюдать их, вместо того, чтобы поддерживать среди народа мир и изобилие всех благ, предоставили бы им ссориться, преследовать друг друга и разорять, изводить и уничтожать друг друга в постоянных раздорах и войнах и если бы к тому же тот государь сам возбуждал и питал эти пагубные раздоры и эти жестокие войны среди своего народа? Неужели вы сказали бы, что такой государь является совершенным образцом доброго государя? Конечно нет. Вы скорее сказали бы, что он заслуживает быть лишенным вся-кой власти, чести, достоинства и верховенства, и вы имели бы полное право сказать это, потому что подобное поведение совершенно недостойно благости, мудрости и величия государя. Всякий государь, который не является хорошим государем, не заслуживает быть государем.
Вы говорите, господа богопоклонники и христопоклонники, что наш бог — верховный отец всех людей и всех живых тварей, вы говорите, что он — верховный пастырь и верховный руководитель людей и что в особенности он — верховный пастырь душ; вы говорите, что он — верховный судья всех людей и наконец верховный владыка и господин всего мира. Вернее сказать, вы говорите, что он сам приписывает себе все эти прекрасные и почтенные качества отца, пастыря, судьи и верховного владыки. Но как можете вы говорить, что — он бесконечно добрый и бесконечно мудрый отец, если он покидает вас, свою семью, — а она составляет весь мир, — на волю случая и допускает столько своих чад, а именно людей, становиться столь уродливыми, нескладными, порочными, злыми, подверженными стольким болезням и немощам, позволяет безнаказанно и дерзновенно совершать всякого рода злодеяния? Неужели это приличествует, по вашему мнению, отцу семейства, являющемуся совершенством доброты и мудрости?
Как можете вы называть его образцом доброго пастыря, когда он так нерадиво позволяет своему стаду заражаться всякого рода заблуждениями и пороками и когда он по всему свету обрекает добрых людей в жертву лукавства, злобы, жестокости и коварства злых? Разве это подобает доброму пастырю? Как можете вы называть его образцом справедливого судьи, когда он не делает никакого различия между невинными и виновными и наказывает одинаково тех и других, если они вместе попадают в беду? Разве это подобает судье, совершенно справедливому? Наконец как можете вы называть его прекраснейшим государем и верховным владыкой мира, если он не проявляет людям воочию своих намерений и своей воли и предоставляет людям грабить друг друга, преследовать, разорять, убивать друг друга среди постоянных раздоров и войн? Неужели это приличествует государю, в совершенстве доброму и мудрому и верховному владыке мира? В повседневной жизни вы отнесетесь с порицанием и осуждением к подобному поведению лиц, поставленных для руководства и управления другими; на каком же основании можете вы, господа, одобрять то же самое в существе, которое вы объявляете превыше всего и бесконечно совершенным? Неужели вы в вашем боге превратите в обожаемые и бесконечно совершенные добродетели то, что в людях признается за пороки, заслуживающие строгого порицания и строгого наказания? Ни один человек не из-бег бы порицания и наказания, если бы, особенно в деле ответственном и важном, не сделал всего того добра, которое мог сделать, и не воспрепятствовал тому злу, которому мог воспрепятствовать.

Но вернемся к нашему якобы бесконечно совершенному существу. Если бы оно действительно было тем, чем его объявляют наши богопоклонники, то оно без сомнения было бы бесконечно благим и бесконечно мудрым; нельзя отрицать этого положения. Но очевидно, что нет существа, бесконечно благого и бесконечно мудрого; следовательно нет существа, превыше всего совершенного, и следовательно нет того, кого они называют богом.
Вот очевидное доказательство, что нет существа бесконечно благого и бесконечно мудрого:
Если бы такое существо существовало, оно всемерно любило бы благо, справедливость, добродетель и порядок, покровительствовало бы всюду добрым, справедливым и безвинным людям и бесконечно ненавидело бы зло, все пороки, несправедливость и злодеяния, повсюду карало бы злых. Будучи всемогущим, как его предполагают, оно не преминуло бы также доставить в полной мере все истинное благо и всюду установить и упрочить добрый порядок. Точно так же, если бы оно, действительно, ненавидело всякое зло, порок, несправедливость и злодеяния, то, будучи, как сказано, всемогущим, оно не преминуло бы всюду воспрепятствовать злу, не-справедливости, пороку, беспорядку или по крайней мере не преминуло бы наказывать всех, делающих зло или являющихся злостными виновниками. Ибо доброте и мудрости свойственно делать всевозможное добро и препятствовать всякому злу, точно так же как бесконечному свету свойственно разливать повсюду свое сияние и рассеивать мрак, а бесконечной теплоте свойственно разливаться повсюду и повсюду прогонять холод. Точно так же как свет несовместим с тьмою и теплота несовместима с холодом, еще с большим основанием бесконечная доброта и бесконечная мудрость должны быть несовместимы со всяким злом и несчастьем, со всякими пороками, непорядками и злодеяниями. А если бесконечная доброта и мудрость несовместимы со всяким злом, со всякими пороками, злодеяниями и непорядками, то значит все зло, все пороки, непорядки и злодеяния в мире невозможны под сенью и управлением всемогущего существа, если оно, как утверждают, является бесконечно благим и мудрым; ибо оно своей всемогущей добротой и мудростью воспрепятствовало бы появлению какого-либо зла, какой-либо несправедливости, злодеяния или непорядка. А между тем очевидно, что мир почти полон зол и несчастий; люди преисполнены пороков, заблуждений и злодейств, их управление полно несправедливости и тирании, почти повсюду наблюдается засилье порока и зло-действа; раздор и раскол царят почти повсюду; праведные и безвинные люди почти повсюду стонут под тяжелым гнетом, бедняки почти повсюду страдают от нужды и лишений, не встречая опоры, поддержки и утешения. С другой стороны, злодеи, нечестивцы и люди, недостойные того, чтоб их земля носила, тем не менее живут в благоденствии и радости, в почестях и в изобилии всякого рода благ.
Все это нельзя отрицать, я даже далеко не сказал всего. Если бы кто за-хотел сделать подробный перечень всех зол и несчастий в мире, равно как всех пороков и отвратительных злодеяний, то потребовались бы целые то-мы. Итак, раз очевидно, что мир почти повсюду преисполнен только зол, бедствий, пороков, злодеяний, обмана, несправедливости, краж, мошенничеств, жестокостей, тирании, непорядка и хаоса, то это является несомненным и очевидным доказательством, что не существует существа бес-конечно благого и бесконечно мудрого, способного воспрепятствовать всему этому злу, что нет мудрости, способной изыскать против этого надлежащее средство, и следовательно нет существа всемогущего, бесконечно благого и бесконечно мудрого.

Эти слова совершенно ясно подтверждают то, что я только-что сказал. Итак напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя надеждой на столь великое блаженство после смерти; у них не будет тогда даже мышления, чтобы думать о себе самих. В самом деле каким образом смогут они думать, если они более не будут существовать? Мы видим нередко в самой жизни болезни и недуги, при которых больной совершенно не в состоянии о чем-либо думать и не сознает ни самого себя ни чего-либо другого.
Например простой сердечный припадок, простой обморок, летаргия или другая подобная болезнь могут привести нас в такое состояние еще при жизни, когда наше тело еще в сохранности. Итак, если простая болезнь, которая нарушает только экономию, или точное регулирование жизненных соков, болезнь, которая только затрудняет функционирование наших чувств, но не уничтожает их, способна лишить нас всякого чувства и сознания, то смерть, которая нас уничтожает всецело, и подавно лишит нас всякого чувства и сознания. Разве мы сами повседневно не испытываем, как приятный и глубокий сон, медленно одолевающий нас и не причиняющий нам никакой боли, уносит нас за пределы всяких мыслей, всяких чувств и ощущений и всего нашего познания? При наличии столь очевидных доказательств этой истины, при наличии повседневного и столь осязательного опыта из области наших собственных переживаний просто диву даешься, что люди, по-видимому не глупые, держатся противоположных взглядов и верят, что после смерти можно быть еще полным жизни, чувств и сознания и более счастливым или несчастным чем когда-либо; как могут они верить, что после смерти праведные наслаждаются совершенным блаженством, вечно обладают богом на небе, а злые терпят вечные муки в аду. Удивительно, говорю я, что люди умные могут разделять такие взгляды. Ведь такие мысли — своего рода безумие, причем это безумие нередко доходит даже до фанатизма, как это можно наблюдать на тех, кто покрепче заберет себе в голову мысли такого рода. Религия настоящий рассадник фанатиков; это театр, в котором им удобнее всего разыгрывать свои роли. Поэтому люди, действительно умные и мало-мальски просвещенные светом разума, не придерживаются этих взглядов.

«Царствие божие не есть еда и питье, а правда и мир и ликование в духе святом» и т. д. А откуда, скажите на милость, возьмутся этот мир и радость духа, если они не исходят от чего-либо, что может трогать чувства, как я уже сказал? Они могут иметь источником только воображение, и следовательно высшее счастье наших богопоклонников, как я давеча сказал, лишь воображаемое блаженство. К тому же им выпадает призрачное удовольствие наслаждаться воображаемым блаженством лишь после своей смерти; в самом деле, для того, чтобы наслаждаться воображаемым блаженством, нужно воображать себе, что наслаждаешься каким-то благом, и воображать себя действительно счастливым; между тем после смерти не существует уже воображения, как же могут мертвые наслаждаться воображаемым блаженством, раз у них уже не из чего создавать мысли, когда у них нет никакого воображения и когда сами они словно никогда не существовали? В таком состоянии каждый окажется после своей смерти; мы все вернемся к тому состоянию, в котором мы находились до нашего рождения или бытия; и так как несомненно, что тогда мы ни о чем не думали, ничего не чувствовали и ничего себе не воображали, то несомненно также, что после смерти мы ни о чем не будем думать, ничего не будем чувствовать и ничего не будем себе воображать. Таким образом совершенно напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя мечтой о столь великом блаженстве после своей смерти; у них не будет тогда и мышления, чтобы думать о каком-нибудь блаженстве.

Какой смысл имеет утверждать о существе бесконечно совершенном, что у него нет ни цвета, ни облика, никакой осязаемой красоты и доброты, никакого другого видимого совершенства? Это значит утверждать, что оно в действительности не имеет никакого совершенства. В самом деле, какое представление они могут иметь о существе, лишенном тела и формы? О красоте существа, не имеющего ни цвета, ни очертания? О доброте существа, которое никак нельзя ни ощутить, ни заметить? О мудрости существа, у которого нет ни уст, чтобы говорить, ни мозга, чтобы мыслить? О силе и могуществе существа, которое не обладает способностью движения, чтобы действовать, и не может даже само себя привести в движение? Какое представление они могут иметь о чувстве удовольствия, удовлетворения или счастья у существа, у которого нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы ощущать вкус, ни ушей, чтобы слышать, ни носа, чтобы обонять, ни рук, чтобы: трогать, ни ног, чтобы ходить? Несомненно никто, — в том числе даже наши христопоклонники, при всей своей духовности или своих притязаниях на нее, — не может составить себе действительного представления о том, что они обозначают терминами природа, красота, мудрость, могущество и блаженство, которые они приписывают своему богу. Поэтому, когда они говорят, что бог имеет бесконечно совершенную природу, что он бесконечно прекрасен, бесконечно благ, бесконечно мудр, бесконечно могущественен, бесконечно блаженен, они собственно сами не знают, что говорят; они не знают, что представляет собой природа, лишенная тела, формы и всякой протяженности; они не знают, что такое красота, не имеющая ни цвета, ни очертания; они не знают, что такое мудрость, не располагающая мозгом; что такое сила, могущество, не способные двигаться; они не знают, как можно видеть без глаз, слышать без ушей и ощущать вкус без языка; наконец они не знают, что такое блаженство без удовольствия и радости. Итак, совлекая с своего бога всякую телесную форму, всякие качества или совершенства, доступные ощущению, наши богопоклонники тем самым обращают в ничто его природу и упраздняют все его предполагаемые бесконечные совершенства.
Вот как они обольщают себя и как они заблуждаются в сущности своих мыслей и как они, считая себя мудрыми, становятся безрассудными. Я говорю — безрассудными, потому что, как было бы великим безумием приписывать божественность неодушевленным предметам или неразумным животным, или слабым и смертным людям, наподобие того, как поступали язычники, точно так же великое безумие приписывать божественность, как это делают теперь наши богопоклонники, воображаемому существу, у которого нет ни тела, ни формы и которое к тому же лишают всяких реальных и ощутимых качеств и совершенств; оно, стало быть, меньше всех реальных и ощутимых вещей. Воистину надо быть очень темным человеком или редко обращаться к своему разуму, чтобы верить тому, что столь далеко от разума, столь смехотворно, нелепо и невероятно. Наши богопоклонники отказались теперь от большинства заблуждений древнего мира по этому предмету; надо надеяться, что они когда-нибудь откажутся наконец от тех заблуждений, во власти которых они еще сами находятся.

Бог, по мнению наших богопоклонников, есть существо, как я уже говорил, всемогущее, вечное и бесконечно благое, бесконечно мудрое и бесконечно совершенное во всех видах совершенства; он вездесущ, он все видит, все знает, все делает, на нем держится все, он располагает по своему произволу всем; согласно нашим богопоклонникам, ничто не может уклониться от его господства или идти против того нерушимого порядка, который он установил повсюду своим всемогуществом и своим верховным провидением. Вот первая мысль, которая является мне по поводу такого существа, столь мудрого, столь благого, столь прекрасного, столь великого, столь превосходного, столь совершенного и столь достолюбезного: если бы действительно существовало такое существо, то оно предстало бы пред нашим взором и нашими чувствами так ясно, что никто никак не мог бы сомневаться в подлинности его существования. Но так как это предполагаемое существо, представляющее собой якобы верх совершенства, нигде и никак не показывается, не ощущается и не познается, то конечно нет никакого основания утверждать или верить, что такое существо в действительности существует; напротив, есть полное основание думать и утверждать, что его не существует. В самом деле каким образом возможно, чтоб существо, представляющее собой верх совершенства, благости и добра, было повсюду и чтобы при этом нельзя было видеть хоть где-либо хоть какое-нибудь из его высших совершенств? Конечно существо, которое является совершенно недоступным ни для зрения, ни для ощущения, не может представлять со-бой высшую ступень красоты, благости и добра; это не верх совершенства. Ибо чем выше чьи-либо совершенства, тем они явственнее и ощутительнее; они походят в этом отношении на свет, который, чем сильнее, тем виднее и ощутительнее, или же они походят на теплоту, которая, чем сильнее, тем больше дает себя чувствовать. Стало быть, раз нигде не видно и не заметно этого существа, которое считают верхом совершенства, и раз нигде не видно и не заметно ни одного из приписываемых ему высших совершенств, то нет также никакого основания верить и утверждать, что существует в действительности такое существо. Это доказательство при всей своей простоте и естественности уже позволяет с очевидностью сделать отрицательный вывод относительно этого предполагаемого божественного существа, якобы верха совершенства.
Если нам скажут например, что существует солнце, бесконечно яркое и лучезарное, но нигде нельзя видеть яркость и лучезарность этого предполагаемого солнца, то разве нельзя будет с полным правом сказать, что этого бесконечно яркого и лучезарного солнца вовсе не существует? Разумеется, это можно будет с полным правом сказать, и можно даже сказать, что надо сойти с ума и лишиться здравого смысла, чтоб говорить о повсеместном сиянии бесконечного света там, где ничего подобного нельзя видеть. Если нам скажут например, что повсюду находится существо бесконечно прекрасное, что видеть красоты этого существа нигде нельзя, имеем ли мы полное право сказать, что его не существует? Конечно да. Если скажут, что повсюду имеется бесконечно жаркий огонь или бесконечно холодный воз-дух, причем однако нельзя нигде ощущать жар этого огня или холод этого бесконечно холодного воздуха, разве нельзя с полным правом утверждать, что ни того, ни другого вовсе нет? Наконец, если нам скажут, что повсюду находится существо, отличающееся бесконечно приятным вкусом и запахом и издающее звуки, бесконечно превосходящие все прочие звуки, при-чем однако нельзя нигде слышать голос этой удивительной субстанции и ощущать ее запах и вкус, не вправе ли мы сказать, что такого существа в действительности вовсе нет, потому что нигде не видно никаких признаков его? Конечно мы вправе сказать это; и если, несмотря на это, найдутся люди, настаивающие, что подобное существо действительно находится по-всюду, их непременно сочли бы за сумасшедших, за фантазеров и даже за фанатиков; и в самом деле, было бы своего рода сумасшествием и фанатизмом утверждать подобные фантазии.
Наши христопоклонники которые прекрасно умеют разыгрывать из себя людей духа, не преминут объявить меня сугубо плотским и грубым человеком, который судит о вещах лишь на основании чувств, они без сомнения применят ко мне слова их князя верующих св. Августина, что плотский человек обо всем судит и думает исключительно по своей привычке видеть вещи; плотские люди, — говорит он, — легко принимают на веру все, что они видят, но неспособны верить в то, чего они не видят.
Но это нисколько меня не смущает, мне ничего не стоит перевернуть это положение в обратную сторону и сказать, что для невежд и глупцов все их правило судить и мыслить заключается в слепой вере во все, что им скажут; они не хотят верить тому, что видят, что осязают и держат в своих руках, но бессмысленно верят всему, что им говорят, даже вопреки показанию собственных чувств.

При системе сотворения мира, я вижу с первого взгляда несколько трудностей, которые встают перед умом и кажутся непреодолимыми. Первая трудность — в том, как объяснить или как представить себе сущность или природу того верховного существа, которое якобы создало всех остальных? Вторая трудность — в том, какими убедительными доводами можно доказать, что следует скорее приписывать вечность и независимость этому существу, нежели самой материи, которую можно предположить такой же вечной и независимой от всякой другой причины, как ее предполагаемый создатель. Ибо раз при той и другой из обеих гипотез до-пускается признание первоначального бытия и несозданной первопричины, вечной и независимой от всякой другой причины, то, утверждая сотворение мира, надо доказать убедительными доводами, что это первоначальное бытие необходимо отличается от материи и что материя не может быть вечной, не может сама собой быть тем, что она есть; это доказательство представляет немалую трудность, и все наши богопоклонники сколько их есть, до сих пор так и не могли справиться с ним.
Третья трудность заключается в понимании того, как можно создать и ухитриться сделать что-нибудь из ничего; понять это бесспорно гораздо труднее, нежели просто представить себе всемирную материю, которая сама собой является тем, что она есть. Почему не предположить с самого начала, что материя действительно сама собой есть то, что она есть? И за-чем прибегать для объяснения ее существования к неведомому существу, к непостижимой тайне творения? Ведь придется предположить не только существование существа несотворимого и вечного в самой системе сотворения мира, но надо также предположить, что это существо может создать еще другое; это совершенно немыслимо и совершенно невозможно, как я это более подробно покажу в дальнейшем. Ясно, что, признавая одну материю за первопричину, за вечное и независимое бытие, можно избегнуть многих непреодолимых трудностей, которые неизбежно являются при си-стеме сотворения мира, и что таким способом легко объяснить образование всех вещей. Четвертая трудность заключается здесь в том, что надо сказать и точно определить, где находится это существо, которое якобы создало все остальные и является среди них самым могущественным. Где оно? Куда оно скрывается? Его не видно, оно неощутимо, присутствие его нельзя нигде установить. Это не солнце, не земля, это не воздух, не огонь; и хотя бы тысячу раз пересматривать и перебирать все существа, ни в одном не удастся найти его, ни в каком месте вы не встретите его. Что же это могло бы быть за существо, которое нельзя найти среди всей массы существ? Где оно может быть? Однако при теории сотворения мира надо объяснить это, так как иначе мы не имеем никакого конкретного познания этого существа. Иначе обстоит дело с материей; ибо она бесспорно существует, никто не может в том сомневаться; ее можно видеть, ее можно ощущать, она встречается всюду, она во всем, что существует. В чем же дело? Почему не признать ее самое этой первопричиной, этой несозданной причиной, этой причиной вечной и независящей, из-за которой ведутся столь жаркие споры?

Итак они необходимо должны указать, на каком основании они предполагают, что видимые в этом мире совершенства с необходимостью доказывают существование бога, его сотворившего, и почему они в то же время, напротив, полагают, что бесконечные совершенства этого бога не доказывают, что он сам тоже сотворен кем-то другим. Они могут привести только тот довод, что их бог сам-по-себе и сам собою есть то, что он есть, и следовательно все его божественные совершенства таковы сами-по-себе и сами со-бою и никогда не нуждались ни в каком другом источнике и ни в какой другой причине кроме самих себя, а мир не может быть сам собой тем, что он есть, и что наблюдаемые в нем совершенства никак не могли бы существовать, если бы всемогущий бог не создал и не сделал их такими, какие они есть. В этом, скажут они, и заключается очень большая разница между тем и другим.
Однако этот довод явно несостоятелен не только потому, что произвольно и бездоказательно предполагает то, что является спорным, но также потому, что одинаково легко сказать и предположить, что мир сам-по-себе есть то, что он есть, как сказать и предположить, что бог сам-по-себе есть то, что он есть. И следовательно одинаково легко сказать, что видимые нами в мире совершенства таковы сами-по-себе и сами собою, как и сказать, что совершенства бога таковы сами-по-себе.
А раз так, остается только рассмотреть, которое из этих двух положений наиболее истинно и наиболее правдоподобно. Ясно и очевидно, что гораздо больше оснований приписывать необходимое существование, или существование само-по-себе, существу (бытию) реальному, действительному, которое мы видим и всегда можно было видеть и которое всегда воочию находится повсюду, нежели приписывать это существу лишь воображаемому, которого нигде никогда не видно и нигде никогда нет. Равным образом ясно и очевидно, что гораздо больше оснований приписывать самостоятельное существование совершенствам, которые можно видеть и всегда можно было видеть, нежели совершенствам воображаемым, которых нигде нет и которых никогда не видали и нигде не встречали. Это ясно и очевидно.
Но мир, который мы видим, есть воочию бытие весьма реальное, весьма действительное; его можно видеть, он всегда и воочию находится повсюду, его совершенства точно так же весьма реальны, весьма действительны; их можно воочию видеть и встречать повсюду, их всегда видели. Наоборот, предполагаемое бесконечно совершенное существо, которое наши богопоклонники называют богом, есть существо воображаемое, которого нельзя видеть и нигде нельзя встретить; равным образом его предполагаемые бесконечные совершенства лишь воображаемы; их не видно и нигде нельзя встретить, и никто их никогда не видал. Стало быть, гораздо больше оснований приписывать самостоятельное существование самому миру и тем совершенствам, которые мы в нем видим, нежели приписывать его пред-полагаемому бесконечно совершенному существу, которого не видно и нельзя нигде встретить и которое следовательно само в себе весьма не-определенно и сомнительно.
Итак если богопоклонники должны признавать существование бытия и совершенств, существующих необходимо сами-по-себе, сами собой и независимых от какой-либо другой причины, то очевидно с их стороны произвол, заблуждение и самообман приписывать эти совершенства бытию воображаемому, которого нельзя видеть и нельзя нигде встретить, вместо то-го чтобы приписывать их бытию реальному, настоящему, которое можно видеть и встретить повсюду, всегда и воочию для всякого; отсюда следует, что совершенства, которые наблюдаются в мире, нисколько не показывают и не доказывают существования бесконечно совершенного бога.
Впрочем при ближайшем рассмотрении совершенно ясно и несомненно, что предположение о существовании этого мнимого божественного существа нисколько не подвигает дела ни в смысле познания, ни в смысле объяснения природы. Ясно и очевидно, что эта гипотеза не устраняет всех трудностей, и даже можно определенно сказать, что если наши богопоклонники думают таким путем выбраться из одного затруднения, то несомненно только для того, чтобы попасть в другое, причем оно хуже того, которого они хотели избежать. Следовательно для них совершенно бесполезно прибегать к гипотезе о существе всемогущем и бесконечно совершенном для объяснения природы образования естественного порядка вещей в мире.
Ибо если, с одной стороны, они наталкиваются на трудность понять, представить себе и предположить, что мир и все вещи в природе таковы сами-по-себе без всякого другого начала (принципа) их бытия, их образования и их взаимоположения, то, с другой стороны, не меньше трудностей должно представлять для них понять и постичь, каким образом это перво-начальное верховное существо, которое они называют богом, могло само-по-себе стать тем, что оно есть, и каким образом оно могло создать и образовать из ничего так много великих, столь прекрасных и удивительных вещей. Ибо предполагаемое ими сотворение всех видимых вещей есть тайна во всяком случае не менее сокровенная, не менее трудная для объяснения и постижения, чем естественное образование вещей, т. е. предположение, что они сами-по-себе — то, что они есть. Таким образом, раз трудность с этой стороны не меньше или раз с той и другой стороны имеются повидимому одинаковые трудности, то не больше оснований утверждать, что мир и все в мире создано богом, чем утверждать, что все всегда существовало само-по-себе и что все образовалось и разместилось само со-бой в том виде, в каком оно находится, так как материя всегда существо-вала сама-по-себе от вечности.

Пришлось ограничиться только одним богом, и притом богом невидимым, бестелесным и нематериальным и следовательно не имеющим ни плоти, ни костей, ни туловища, ни членов, ни спины, ни живота, ни мышц, ни ног, ни ступней, ни рук, ни глаз, ни головы, ни рта, ни языка, ни ушей, ни зубов, ни ногтей, ни когтей, ни какой-либо другой части тела; он следовательно не имеет ни формы, ни облика, ни цвета снаружи и никакой составной части, никакого разграничения внутри; вернее сказать, он не имеет ни внутренности, ни внешности, ни низа, ни верха. Но в то же время этот бог, по их мнению, вездесущ: он все видит, все творит, все знает, всем руководствует, всем правит, все поддерживает, весь находится повсеместно и весь в каждой части всякого места; он всемогущ, бесконечно благ, бесконечно мудр, бесконечно справедлив, бесконечно добр, одним словом — бесконечно совершенен во всех видах совершенства; обладает природой неизменной, недвижимой и вечной, сама эта природа есть его могущество, его мудрость, его благость и его воля, и обратно — могущество, мудрость, благость, воля составляют его природу и его сущность. Это несомненно весьма изумительное представление о существе. И можно с полной достоверностью утверждать, что это представление — сплошь воображаемое и совершенно фантастичное; при всем желании невозможно придумать более фантастическое представление о существе.

Одним словом, честные люди терпят на этом свете мучения, которые должны бы терпеть дурные. А негодяи обычно наслаждаются благами, почестями и усладами, которые должны бы были доставаться лишь хорошим людям. Ибо честь и слава должны принадлежать только хорошим людям, а стыд, срам и презрение должны быть уделом только злых и порочных. Между тем обычно в мире случается наоборот, и это очевидно есть величайшее злоупотребление и вопиющая несправедливость. Это без сомнения дало повод другому автору, которого я уже цитировал, сказать, что все перевернуто вверх дном коварством людей или же бог не есть бог; ибо невероятно, чтобы бог желал терпеть подобные ниспровержения справедливости.

Религия, которая терпит, одобряет и даже поощряет злоупотребления, противные справедливости и хорошему управлению, которая поощряет даже тиранию сильных мира во вред народу, не может быть истинной, не может быть действительно богоустановленной, так как все божественные законы и установления должны быть справедливыми и беспристрастными и всякая религия, если она божественна, должна порицать и осуждать все, что противно справедливости и доброму управлению. Между тем христианская религия терпит, одобряет и поощряет ряд злоупотреблений, противных справедливости, здравому разуму и доброму управлению; мало того, она терпит и поощряет много несправедливых притеснений и даже тиранию королей и сильных мира, к великому соблазну и ущербу для народных масс, которые несчастны и бедствуют под их жестоким и тяжелым игом и господством.

Между тем эти правила христианской морали не только направлены к низвержению справедливости, они явно благоприятствуют злым, способствуют угнетению добрых и слабых злыми. Ведь, с одной стороны, утверждать, что не нужно мстить за обиды и дурное обращение, которому мы несправедливо подвергаемся, значит явно благоприятствовать злым. Разве не благоприятствуют злым, если предоставляют им свободу действия, даже позволяют грабить себя, когда у нас хотят отнять то, что мы имеем? Разве не значит потворствовать злым, если говорят, что надо любить их и делать им добро за все то зло, которое они нам причиняют? Несомненно, это значит потворствовать им, поощрять их в их злонамерениях и злодеяниях, давать им повод смело нападать на добрых и слабых, позволять им безнаказанно и без боязни делать все, что им угодно. С другой стороны, не значит ли это явно отдавать хороших, добрых и слабых людей в жертву обидам, оскорблениям и плохому обращению со стороны злых, которые рады будут извлекать для себя выгоду из этих прекрасных правил, будут свободно и смелее оскорблять и обижать людей справедливых, порядочных и слабых на том основании, что те не посмеют или не захотят мстить им и не станут даже защищаться от них, как должны были бы? Без сомнения это значит отдавать добрых в жертву обидам и оскорблениям злых или же требовать, чтобы добрые люди сами отдавали себя в жертву злым и своим врагам. Ведь честные люди не могут следовать этим правилам, не предоставляя злым делать все, что они хотят; поэтому говорить честным людям, что надо следовать вышеупомянутым правилам, значит сказать им, что они должны предоставлять злым полную свободу действия. А это, как я уже сказал, явно клонится к низвержению всякого порядка и справедливости. Следовательно эти правила явно ложны и вредны для действительного общественного блага.
Правда, в некоторых случаях лучше терпеливо снести какую-нибудь неправду, обиду, несправедливость, нежели прибегать к мести, лучше уступить кое в чем злым, чем ни в чем не уступать им. Известно, что благоразумие требует, смотря по обстоятельствам, выбирать меньшее зло во избежание большего. Приходится покупать мир, когда его нельзя получить иначе. Но другое дело говорить вообще, следуя принципам христианской морали, что нужно все терпеть от злых, что надо позволять себя грабить, обижать, разрывать на части и, если представится случай, даже заживо сжигать и что к тому же еще надо любить злых, желать и делать им добро, — все это под предлогом усовершенствования в добродетели, все это в пустой и обманчивой надежде на более великую, вечную награду, которой никогда не будет. Говорить так — значит сеять заблуждения, смешные и нелепые, противные здравому смыслу, природе и прямому разуму, вредные для честных людей, для государства и для хорошего управления, которое требует, чтобы честным людям были обеспечены мир и спокойствие, а злые встречали строгий отпор и наказание за свои злодеяния.

Точно так же является заблуждением христианской морали осуждать, как это она делает, все естественные плотские удовольствия и не только естественные действия и проявления плоти, но также все желания и по-мышления о них, если нет налицо, как они выражаются, законного брака, заключенного по законам и постановлениям этой морали. Является ошибкой, говорю я, в этой морали считать все эти действия и мысли преступными и достойными вечного наказания. Нет ничего более естественного и законного, чем эта склонность, естественно приводящая всех людей к взаимному влечению; поэтому осуждать как порочную и преступную, склонность мужчин и женщин, которая является для них естественной и исходит из самой сокровенной глубины их природы, значит в некотором роде осуждать самое природу и ее творца, если бы она имела кроме самой себя другого творца. Как! Бог, бесконечно благий, захотел бы например обречь на вечный огонь ада молодых людей за то, что они вкусили друг с другом несколько минут наслаждения! за то, что они последовали сладостному влечению своей природы! за то, что они поддались тому влечению, которое сам бог так мощно внедрил в их природу, или даже лишь за то, что им приятны были мысли, желания или порывы плоти, которые сам бог вложил и пробудил в них? Это было бы совершенно смешно и нелепо; и смешно даже подумать нечто подобное о боге и о существе, которое пред-полагается бесконечно благим и бесконечно совершенным. Одна мысль о подобной недостойной жестокости вызывает ужас.
Итак явной ошибкой христианской морали является то, что она осуждает в людях мысли, желания и склонности, столь естественные, законные и необходимые для сохранения и умножения рода человеческого; смотреть на них как на порочные наклонности или пороки, достойные вечного наказания и отвержения, есть великое заблуждение.
Я это говорю однако вовсе не для того, чтобы в какой-либо мере одобрять или потворствовать распущенности тех мужчин и женщин, которые чрезмерно предаются этому животному влечению. Я порицаю и осуждаю в них излишества и беспорядочность, как и всякое другое излишество и беспорядочность. Я вовсе не оправдываю тех мужчин и женщин, которые до-ходят до потери чести или наживают себе какую-нибудь другую досадную неприятность только из-за плотских наслаждений. Я вовсе не думаю оправдывать тех мужчин и женщин, которые своим предосудительным по-ведением могут дать повод дурно отзываться о них и быть о них дурного мнения; в этом отношении, равно как и во многих других отношениях, нужно сообразоваться с общепринятыми законами и обычаями тех стран, где живешь.
Называть эти поступки, желания, мысли преступлениями, достойными наказания и вечных мук ада, как учит религия и мораль христиан, есть невероятное заблуждение. Недостойно думать, что высшая благость пожелала так сурово наказывать людей по столь пустым и легким поводам. Мудро, во всяком случае, поступают те, которые умеют себя сдерживать и не следуют слепо и нескромно этому сладостному и мощному влечению природы. Но, с другой стороны, по моему мнению, глупы те, которые из-за святошества и суеверия зарекаются отведать это подчас хотя бы для опыта.

Стремиться к скорби и страданию, чтобы стяжать себе таким путем воображаемые блага и награды вечные, всегда будет заблуждением и даже безумием. Мнимое царство небесное, которому наши христопоклонники по-видимому придают такое большое значение, есть, как я уже выше по-казал, только воображаемое царство, и внушать народным массам жажду и взыскание действительных скорбей и страданий с целью стяжания таким путем наград, существующих только в воображении, значит злоупотреблять наивностью и легковерием масс. К тому же это правило — взыскание страданий, своего креста, отречение от себя и от всего своего достояния — основывается лишь на словах жалкого фанатика, как я уже показал выше.

Нужно ли было, чтобы всемогущий бог позволил себя бичевать и даже повесить для того, чтобы оказать милость и снисхождение грешным людям? Нужно ли было для того, чтобы избавить людей от власти воображаемого врага, поплатиться жизнью самому богу? Какое безумие даже только возыметь такую мысль! А между тем на этой чудесной воображаемой тайне богочеловека, бичуемого бога, бога повешенного, бога, позорно умершего на кресте, зиждется вся христианская религия. Может ли быть что-нибудь более смехотворное, более нелепое и сумасбродное, чем все это? Как! Бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, вдруг почувствовал такую обиду против людей из-за одного яблока, что решил всех их отвергнуть, предать гибели и навсегда сделать несчастными за провинность, которая не заслуживала бы даже, как я уже сказал, и удара плетью, а потом он вдруг как бы смилостивился и примирился с ними ценой ужасного богоубийства, которое они совершили, предав распятию и позорной жестокой смерти его божественного сына! Изумитесь, небо и земля, такому странному учению! Это одно оскорбление должно было бы погубить людей на веки-вечные, а между тем оно вдруг каким-то счастливым образом всех спасло. Какое безумие! Еще раз скажу: какое безумие говорить и даже думать нечто подобное! Нужно впасть в полное ослепление и быть чрезвычайно упрямым, чтобы не осудить столь грубые, смешные и нелепые заблуждения, как эти.