Die Geburt der Tragödie aus dem Geiste der Musik

«Мы верим в вечную жизнь! так восклицает трагедия,
между тем как музыка есть непосредственная идея этой
жизни.»

Фридрих Ницше. «Рождение трагедии из духа музыки»

Роль искусства в жизни как отдельного человека, так и целого этноса является одной из самых актуальных тем для философских размышлений. Среди большого количества научных работ выделяется одна, завоевавшая наиболее пристальное внимание западноевропейской интеллектуальной элиты конца XIX столетия и вызвавшая волну недоумения и неприятия в среде специалистов.

Речь пойдет о «Рождении трагедии из духа музыки» -- самой ранней работе немецкого мыслителя, классического филолога, композитора и поэта XIX века Фридриха Ницше. Благодаря удачному сочетанию оригинальных философских мыслей, изложенных великолепным языком, искренне и с чувством, это романтическое художественное эссе привлекает внимание не только специалистов, но и читателей, неравнодушных к философии, искусству, высококачественной литературе.

Какое удовольствие от чтения! Какое эстетическое наслаждение от мастерски сделанного текста – оригинального, яркого, самобытного, информационно емкого и вместе с тем читаемого на одном дыхании!.

Как много идей, которые заставляют задуматься!

Боясь исказить, не буду пересcказывать и трактовать ход мыслей автора – при желании читатель может обратиться к достаточному количеству работ специалистов – философов, культурологов, искусствоведов. Замечу лишь, что какой бы добросовестной и тщательной ни была критика, она все равно не заменит собой того впечатления, которое производит на читателя это великолепное эссе.

Ницше писал эту работу в пору своего увлечения античностью и восторженности музыкой своего современника – немецкого композитора Рихарда Вагнера. Идейной же основой послужила философия его выдающегося соотечественника Артура Шопенгауэра, в частности -- работа «Мир как воля и представление». Видимо, синтез этих увлечений и дал толчок к выбору темы, позволяющей отметить параллели в развитии двух культур: древнегреческой и немецкой, и сделать такие далеко идущие и оптимистичные прогнозы о будущем немецкого народа, прогнозы, которые, увы, получили трагическое воплощение!

В своем эссе Ницше пытается проследить и осмыслить генезис феномена древнегреческой культуры – трагедии. Автор приходит к выводу, что своим возникновением она обязана синтезу двух культур – дионисийской и аполлонической, и, соответственно, двум противоборствующим олимпийским богам: Дионису и Аполлону.

В пантеоне древнегреческих богов Дионис (иначе называемый Бахус, Вакх) считался богом растительности и виноделия, вдохновения и религиозного экстаза. Его воздействие – опьяняющее, оно затрагивает самые глубины человеческой души, заставляет содрогаться от осознания величия мироздания и вместе с тем полнейшего безразличия и даже враждебности по отношению к человеку высших сил: природных и метафизических.

Музыка же, по мнению Ницше, является продуктом дионисийской культуры, она одна, и только она, способна выразить всю мощь и глубину стихии, в которую погружена человеческая жизнь. В древнегреческой трагедии музыка выполняла роль первоосновы, почвы, на которой расцветали пышным цветом шедевры Софокла, Эсхила и Еврипида.

Ницше опровергает миф о так называемой «греческой наивности». На самом деле, считает он, древние греки, осознав трагизм человеческого существования, бессилие и беспомощность человека перед лицом судьбы, не могли быть беспечными, как дети. Однако в противоположность Востоку они не поддались упадническим настроениям и пессимизму, не отвергли этот материальный мир, а пошли наперекор и создали светлую, жизнеутверждающую и радостную культуру, великую культуру, -- аполлонийскую!

В древнегреческой мифологии Аполлон являлся одним из наиболее почитаемых богов. Этот златокудрый и сребролукий бог света олицетворял Солнце и считался покровителем искусств и муз. Его воздействие подобно иллюзии, грезе, сладкому сну. Именно желание во что бы то ни стало жить и радоваться этой земной жизни как высшей ценности человеческого существования и породило аполлонийскую культуру, во главе которой стоял этот солнечный бог.

-- восклицает Ницше, --

И все же культ Диониса не исчез. Эти два бога попеременно главенствовали в греческой культуре, никогда не вытесняя полностью один одного, более того – каждый из них как бы оттенял другого, показывал Истину под иным, противоположным углом зрения. И вот это соперничество и породило величайшее чудо всей западноевропейской культуры – греческую трагедию.

Ницше пытается проследить, как с течением времени видоизменялась трагедия, указывает причины, которые привели ее даже не к упадку, а, по словам автора, к «самоубийству». Он рассматривает роль великих поэтов и философов Древней Греции – Гомера, Софокла, Эсхила, Еврипида, Сократа в процессе возникновения и исчезновения трагедии. Надо признать, что это оригинальные, зачастую противоречащие традиционному мнению западноевропейских ученых Х1Х века, а порою и дерзкие суждения!

Однако философ не ограничивается только рассмотрением феномена греческой трагедии. В своих рассуждениях он идет дальше. Он утверждает, что аполлоническая культура, как культура искусственная, основанная на разуме, в конце концов отступит перед культурой дионисийской, как культурой естественной, культурой, в основе которой лежат здоровые, ничем и никем не сдерживаемые эмоции и страсти. По мнению автора, эта культура уже дает ростки, о чем свидетельствует великая немецкая философия, немецкая литература, немецкая музыка. Носителем же этой культуры Ницше видит немецкий народ.

Тем не менее мыслитель предостерегает:

И далее:

Увы, грядущему поколению не суждено было увидеть лучезарной красоты Аполлона, а пришлось пережить величайший позор и величайшую трагедию в своей истории – фашизм. И в основу этой человеконенавистнической идеологии были положены искаженные до неузнаваемости идеи Ницше о культурном возрождении немецкой нации. Поистине трагическая судьба великого мыслителя!

Иные книги вмещают в себя всю вселенную. Впрочем, не всю, а только вселенную человеческого восприятия. А всю Вселенную даже при максимально развитом воображении человек не вместит, что уж говорить о логике, которая движется в лучшем случае в пределах общепринятых мер (чаще - субъективно принятых)? Так вот именно восприятие во всей его широте как единство аполлонического и дионисийского (дионисического) и есть главная идея этой книги (и с этой точки зрения её можно смело ставить в один ряд с исследованиями самых видных философов в области феноменологии восприятия (Гегелем, Кантом, Мерло-Понти - примеры лично от меня как не-философа)), под которой заодно происходит серьезное исследование греческой трагедии и её сравнение с более поздним изобретением - жанром оперы не в пользу последнего.

Со времён почившей греческой трагедии и торжества научного мышления (научного творчества, оно же - аполлоническое начало, которое не стоит путать с истинным творчеством), обнадёживает, если в духовном развитии народа по меньшей мере присутствуют две линии - две полоски как на тесте на беременность - высшие проявления как аполлонического, так и дионисийского начал. И тест на беременность тут - более чем подходящая аналогия, потому что две полоски - ещё не ребёнок. А в идеале эти полоски сливаются в единое целое, в одно. От того сам Ницше и называет данный труд в тексте "к познанию дионисическиаполлонического гения", воплощением которого является сочетание обоих начал - аполлонического (в греческой трагедии сценическое действо) и дионисийского (музыка, хор в греческой трагедии), единством, при котором "слово и образ" достигают "всепроникающую и убедительную метафизическую значительность", которую в противном случае "никогда не могли бы достигнуть". 

Переведя взгляд с Древней Греции на современную ему Германию, Ницше должен констатировать, что ситуация оставляет желать много лучшего, и всё, в чем могла возродиться греческая трагедия - это, по его мнению, жалкое её подобие - опера, где первенство принадлежит речитативам, а музыка стала второстепенной, взяла на себя лишь подражательную роль, при этом эффект достигается за счёт пафоса, а не истинной музыкальной подоплёки.

Так что пусть эти исследования не введут читателя в заблуждение, ведь они только иллюстрации этого шедеврального произведения, наглядный материал, чтобы преподать иной урок вселенской, нет, всезападной значимости. Они только колонны, поддерживающие купол вселенной, надстройку, выраженную в главной идее. Ведь аполлоническое начало, воюя с дионисическим и изживая его со времён Сократа, создало перекос в свою сторону, а это не на пользу тому самому "гению", который и существует только в гармоничном сочетании обоих начал. Ведь далеко не каждый логик является ещё и художником, а поэтому при переоценке логического и недооценке истинного искусства произошёл перекос в сторону аполлонического и в ущерб дионисийскому (о том же кричит в своей 588-страничной книге Йен МакГилкрист  Iain McGilchrist - The Master and His Emissary. The Divided Brain and the Making of the Western World  , но на уровне асимметрии мозга, которая существует неспроста). А ведь именно музыка является универсальным языком, "в высшей степени обобщённым языком", языком, который в отличие от науки, имеет тесное соотношении с истинной сущностью всех вещей". Это как "отношение... к образу и понятию". Музыка относится к образу, наука к понятию. А образ всегда шире понятия, субъективность тут не при чем. В идеале сущность должна быть двойственной, и, как я уже сказала, логик далеко не всегда является художником, но диктует свои условия и подвергает дискриминации то, чего не понимает, умаляет значимость искусства, значимость метафизического.

Цитаты:

...проблема науки не может быть познана на почве науки.

"...наука, гонимая вперёд своею мощной мечтой, спешит неудержимо к собственным границам, здесь-то и терпит крушения её скрытый в логике, оптимизм".

...противостояние искусства серьёзности существования грубое недоразумение.

"Возвышенная метафизическая мечта присуща науке и всё снова и снова приводит её к её границам, у которых она принуждена превратиться в искусство".

...под этой действительностью, в которой мы живём и существуем, лежит скрытая вторая действительность, во всём отличная, и что, следовательно, и первая есть иллюзия...

[назначение науки] делать нам понятным существование и тем его оправдывать, чему, правда, когда доводов не хватает, должен в конце концов служить и миф, который я только что признал за необходимый результат и даже за конечную цель науки".

"Дионисическая истина овладевает всей областью мифа как символикой её познаний и выражает эти последние... под покровом мифа."

"Если бы мы могли представить себе вочеловечение диссонанса, а что же иное и представляет собою человек? То такому диссонансу для возможности жить потребовалось бы какая-нибудь дивная иллюзия, набрасывающая перед ним покров красоты на собственное существо"(об аполлоническом перекосе).

О мифе коротко можно сказать так: то, о чем говорили религии, расскажет на своём универсальном языке музыка. А тут становится тепло... прямо-таки горячо для восприятия божественного. В статье , посвящённой данному труду, с которой я также бы вступила в полемику, делается отдельный акцент на то, что искусство возникло из религиозных практик и через "миф" выражает истину (смотрите цитаты выше). Хотя слово "миф" я бы заменила на метафорическое, образное выражение. Но Ницше сознательно не стремится быть предельно точным и понятным.

С одной стороны Ницше восклицает:

"Мы не знаем другого периода искусства, в котором так называемое образование и действительное искусство были бы столь же чужды друг другу и стояли бы в столько же враждебных отношениях."

С другой, к счастью, выражает надежду и оптимизм, что в современной ему Германии всё не так безнадёжно, и немецкий дух пробивается-таки вопреки воле авторитарной науки. Те самые две полоски. 

Действительно книга именно об этом и ни о чем другом, являясь, однако, намеренно иносказательной, когда Ницше подбирает слова, которые завуалируют смысл, чтобы он ускользнул в случае, если человек не проявит добросовестную проницательность. 

Из вышесказанного уже вполне можно увидеть, что этот труд не филологический, как иногда утверждают, а самый что ни на есть философский. Но развёрнутая аргументация не повредит.

1. Даже если говорить только об исследовании собственно греческой трагедии, к которому, как уже становится понятно, этот труд вовсе не сводится, то нельзя назвать его филологическим, поскольку исследование не ограничивается и не могло ограничиться только языком, речью или тем более текстом. Греческая трагедия представляла собой сценическую постановку, обязательно сопровождаемую хором, музыкой. Гений греческой трагедии родился из духа музыки, утверждает Ницше. Так при чем тут филология?

2. Я ещё сильнее подкреплю свою позицию, что это не филологический труд, если продолжу, что от греческой трагедии Ницше переходит к более современному ему жанру - опере, который по мнению Ницше, является жалким подобием греческой трагедии, поскольку в ней музыкальное сопровождение стало чисто подражательным, потеряло свою ведущую роль, которую Ницше отводит ей в греческой трагедии, утверждая, что она погибла после того, как упразднили, исключили хор. А уж если говорить об опере, то какое она вообще имеет отношение к филологии? Разве что партитура. Но партитуры Ницше не исследует, он делает упор именно на музыку.

Итак, эта книга:

"О границах логической природы"(выражение самого Ницше)

"Быть может существует область мудрости, из которой логик изгнан? Быть может искусство даже необходимый коррелят и дополнение науки?

Ницше указывает на "некоторую обманчивую определённость и в то же время некоторую загадочную глубину, даже бесконечностьзаднего плана. Самая ясная фигура всегда имела за собой, как комета, какой-то хвост, указующий куда-то в неопределённое, неуяснимое".

Что же делает научное мышление? Оно отсекает этот хвост как нечто лишнее, надуманное, нетрезвое, шизофреническое, бредовое и так далее.

"Мистериальное учение трагедии основное познание о единстве всего существующего, взгляд на индивидуацию как изначальную причину зла, а искусство как радостную надежду на возможность разрушения заклятия индивидуации, как предчувствие вновь восстановленного единства."

Остаётся под вопросом: какова истинная связь возвышенного искусства с собственно пессимизмом и надо ли её искать?

На том, что дионисийское Ницше называет трагическим, или пессимистическим, я бы не стала акцентировать внимание, поскольку этот термин может быть (и является) намеренно иносказательным как антоним оптимизму аполлонического начала и позитивной науки. Антипод в познании мира. А связь собственно трагического с возвышенным восприятием мира - это тема для отдельного обширного философского (и/или психологического) исследования. 

Ницше утверждает, что уничтожение мифологической, метафизической основы "отрывает человека от родной почвы".

Для тех, кто планирует прочесть  Фридрих Ницше - Казус Вагнера (сборник) , я настоятельно рекомендую делать это только после прочтения данной книги, чтобы та, при своей чрезмерной эмоциональности не заслонила гения Ницше перед читателем на стадии  знакомства с ним. 

Мой вывод, эта книга - величайшая из книг в философской деятельности самого Ницше, которая уверенно должна занимать место среди всех величайших книг мировой науки и литературы.

Тут необходимо пояснить, что Ницше имеет в виду состояние современного ему немецкого оперного театра, и с таким нелестным мнением о немецкой опере согласен  и Рихард Вагнер, который сам является автором многих опер, именно к нему и обращается Ницше всем этим текстом.

Тот же инстинкт, который вызывает к жизни искусство, как дополнение и завершение бытия, соблазняющее на дальнейшую жизнь, создал и олимпийский мир, как преображающее зеркало, поставленное перед собой эллинской волей. Так боги оправдывают человеческую жизнь, сами живя этой жизнью, единственная удовлетворительная теодицея!

Мне тут задали вопрос на Goodreads, почему "Рождение трагедии" я оцениваю на пятерку, ведь Ницше пишет красиво и вдохновенно, но очень хаотично.

Да, Ницше довольно хаотичен в своих ранних работах, и классическая философия уже в его время была склонна к более систематическому подходу. Но какие красивые идеи и какая мощная подача! Можно до конца не соглашаться с Ницше в определениях противостояния "аполлонического" и "дионисийского" начала в человеке, или с его теориями литературно-филологически-божественной истории древних греков, но не восхищаться его идеями и его восторженностью, мне кажется, просто невозможно.

Флэшмоб-2016
2/13

Писать рецензии на философские труды - оставим философам. Меня, как простого читателя и любителя музыки в этой книге очень порадовал чрезвычайно образный язык и красиво поданный вывод о том, почему именно греки неминуемо должны были придти к созданию трагедии как части своей великой культуры. Не со всеми последующими выводами Ницше я готова согласиться, тем более, что для глубокого понимания некоторых из них мне надо бы прочесть еще три-четыре шкафа философских трудов... :)
Не разделяю я и бесконечного восхищения автора музыкой Вагнера. Композитора этого я очень ценю, часто слушаю, но самым великим не считаю. Наверное, потому что мне, в отличие от автора, в музыке ценнее сама музыка, и не настолько важна вся эта немецкая мифология с непременным подтверждением собственной исключительности и богоизбранности... Ничего, кстати, не напоминает?
В этой связи не могу не сказать, что читать книгу Ницше очень грустно. Когда он прогнозирует развитие немецкой культуры "из александрийского периода назад, к эпохе трагедии" - понимаешь, что эта трагедия как часть культуры станет возможна только после человеческой трагедии ХХ века, в которую ввергнут миллионы людей фанатики, слишком буквально воспринявшие идею о возвращении германского духа.
Словом, главное впечатление, которое оставила во мне эта работа Ницше - желание немедленно броситься читать и перечитывать древнегреческие трагедии, а также переслушать оперу "Ариадна на Наксосе" Рихарда Штрауса. Попутно возникло ощущение, что что-то неумолимое в течение последнего полугодия подталкивает меня к чтению Шопенгауэра. Видимо, придется браться, поскольку это уже четвертая книга почти подряд, так или иначе касающаяся его жизни и философских идей.
А еще у Ницше в конце этой работы есть одна мысль, которая показалась мне не просто современной и актуальной, а прямо-таки "на злобу дня" написанной, так что я не могу удержаться от желания её здесь привести:

Разве это не о сегодняшнем нашем обществе и его "культуре" написано?

Кто хочет посмотреть на великого ниспровергателя, противостоятеля и бунтаря в облике восторженного юноши, то это книга специально для вас. Ницше с щенячьим восторгом и большой любовью повествует на страницах этой работы о древнегреческой культуре, трагедии, о Еврипиде, Сократе и других менее известных греческих персоналиях. Стиль повествования кардинально отличается от всем известного надменного и высокомерного тона, который присущ известнейшим работам автора, и являет собой смесь восхищения, радости и легкой насмешки. Занятно, что из довольно узкой темы – развитие древнегреческой трагедии, Ницше удалось вывести общую философскую концепцию об аполлоническом и дионисийском. Написана книжка на удивление просто и понятно, «безвкусно», как бы сказал сам Ницше. Чувствуется, что Фридрих ещё не оседлал коня своего стиля со всем его высокомерием и вкусом.

Прочитал бы я этот трактат года в 23-24, то пел бы ему дифирамбы, как раз в то время мной особенно владели фантазии в духе того, что искусство оправдывает существование мира, искусство превыше всего и тому подобное, о чем собственно и говорит Ницше в этой книжке. Что в свою очередь является лишь романтическим бредом недозревшего мальчонки.

Книжка, конечно, презанимательная, однако значительная часть идей в ней заложенных давно устарели. Нападки Ницше на теоретического человека, то бишь человека науки, на идеи о познаваемости вещей в нынешнее время, мягко говоря, выглядят неубедительно. Научная мысль последнего века как раз и доказала что научный подход позволяет познать сущность вещей, а вот философия в настоящее время предана совершеннейшему забвению, как, по сути, эфемерная фантазия. Ницше пишет, что наука усыпляет бдительность и порождает оптимизм, что современный век собой не явил. Наука не порождает ни оптимизм, ни пессимизм, она просто даёт объяснение различных вещей и феноменов. Оптимизм и успокоенность в человеке порождает ленивый и поверхностный ум.

Идея о дионисийском и аполлоническом началах всё же остроумна. Если представить попроще, то дионисийское начало – это инстинкт, а аполлоническое – это разум. Диониссийское – это ужас, аполлоническое – это успокоение. Дионис – стирает рамки и границы в потоке, Аполлон – порождает границы и индивидуальность. Ницше приводит данные идеи в контексте искусства, которое первично порождает Дионис, вторично Аполлон, затем сквозь Аполлона прорывается Дионис и так далее. Несмотря на то, что я крайне слабо осведомлён в древнегреческой культуре, читать излияния автора на эту тему было интересно. Великий талант Ницше проглядывается даже в этой первой несмелой попытке «вступить в игру».

По ходу чтения данного трактата создаётся впечатление, что юный философ пытается найти в объекте своей любви что-то большее чем то, что данный объект собой представляет. Объектом любви здесь является не столько древнегреческая культура или трагедия, а, прежде всего, музыка, которая, по мысли автора, не просто музыка, а что-то большее. И призвана она, по мысли Ницше, не только возбуждать удовольствие. Нуууу… А что же тогда музыка? Сам Ницше пишет о некой глубине, а что за глубина такая и в чем она выражается? Непонятно. Чувственное потрясение? Ну это, право, смешно.

Фридрих Ницше – немецкий философ, мыслитель, композитор и поэт. Развивал идеи сверхчеловека и новой морали, которые сильно повлияли на философские и социальные течения. Его учение называют «ницшеанством».

Читать его я пробовала слишком рано, а, может быть, и нет. Скорее, просто бралась не за те труды, не отслеживала градацию произведений и попалась, как я называю это, в "книжную инверсию": когда ни черта не понятно, но "очень интересно".

Главные мысли и идеи Фридриха, изложенные в этом произведении

Ницше показывает великое, по его мнению, открытие древних греков – тип героической личности, который достоин стать примером для будущего человечества. Также раскрывает тему предназначения человека и строгих законов бытия. Ницше рассказывает о своей книге: «Действительно, вся книга признает только художественный смысл, явный или скрытый, за всеми процессами бытия «Бога», если вам угодно, но, конечно, только совершенно беззаботного и «неморального» Бога-художника, который как в созидании, так и в разрушении, в добром, как и в злом, одинаково стремится ощутить свою радость и свое самовластие, который, создавая миры, освобождается от гнета полноты и переполненности, от муки сдавленных в нем противоречий» и «взглянуть на науку под углом зрения художника, на искусство же под углом зрения жизни»

В этом произведении Фридрих хотел развить учение об искусстве с помощью двух богов – Аполлона и Диониса. Он рассматривает их, как два направления нашей цивилизации, которые постоянно враждуют, но при этом не обходятся друг без друга. Ницше выявил совсем новые параллели, так как раньше все склонялись к оптимистичной трактовке древнегреческого искусства через Аполлона, а он нашел другую Грецию, в которой царит трагизм и хаос – Дионис.

По мнению философа, именно без этих двух начал художник просто не может творить и заниматься творчеством, без них не может существовать ни одно художественное произведение. Из дионисийского состояния берут чувства и эмоции, а благодаря аполлоническому превращают эти эмоции в образы.
Также, обратившись к древнегреческой истории, мыслитель открыл для себя то, что в Древней Греции иной жизненный уклад. Они уделяли внимание своим чувствам и полностью проникали в свое сознание. А мы знаем, что наши пережитые эмоции и чувства часто становятся главными факторами для создания художественных произведений.

Почему автор приводит примеры именно из греческой истории?

Главными отличиями от того мира, который он привык видеть и полнотой охвата бытия.
Греческая цивилизация привлекала Ницше своими развитием культа гармонической красоты, силе тела и духа, что совсем отличалось от современности философа. Это и привело его к новому видению мира и соответственно к такому важному для истории произведению.

Фридрих считает, что если использовать качества этой цивилизации и правильно внедрить их в наше общество, то мы сможем добиться абсолютно иного результата. Именно поэтому он решил показать творческое мировоззрение греков через свое произведение.

Произведение оказало большое влияние на построения русских символистов, формирование экспрессионизма в Германии и произвело переворот во всем гуманитарном сознании.

Как ни странно, мое знакомство с Ницше началось именно с этого произведения. Все-таки оно является одной из первых работ прославленного автора, и, как мне показалось, может дать некоторые ключи к пониманию дальнейших произведений. Да и эллинизм мне интересен.

Не скажу, что читалось легко (хотя это свойство часто приписывают работам Ницше). Возможно просто не в том настроении приступил к книге, но ждать нужной волны не хотелось. Все-таки интерес пересилил.

Лучшему пониманию текста помогла вводная статья, предшествующая самой работе, философа Б.Г. Соколова. В ней комментатор в общих чертах говорит об основных идеях философии Ницше, и немного описывает общие и различные моменты в учениях Ницше и повлиявшего на него Шопенгауера.

Само "Рождение трагедии из духа музыки" меня впечатлило, хоть местами взгляд автора совершенно мне не импонирует (возможно причина этому - простое непонимание некоторых моментов книги). Поражают и когнитивные способности юного Ницше. Ведь он настолько глубоко проник мыслями (и чувствами) в античную трагедию, что удивил бы пожалуй любого древнего грека. Писатель пытается понять как родилась греческая трагедия, и приходит к выводу, что она является успешным синтезом двух противоборствующих искусств - Дионисийского и Аполлонического. Если в двух словах, то Дионисийское искусство - это стирание рамок индивида и пребывание в бурлящем потоке Жизни, а Аполлоническое - восхищение образами, утверждение индивида и утверждение наблюдаемого мира. Компиляция же обоих искусств способсвует рождению трагедии, которая, согласно Ницше, единственная может предоставить метафизическое утешение. Далее философ рассуждает о том, как Сократ уничтожил трагедию и стал отцом сократической культуры, убивающей искусство и утверждающей, что мир познаваем. В эти моменты у меня закипало все внутри. Ведь кто как ни Платоновский Сократ дал Ницше тот инструмент, которым он так искусно копается в античной трагедии? Кто как ни Сократ дал толчок мысли, которая как раз и привела к границам человеческого познания? Впрочем философия на то и философия, что любой взгляд при достаточном обосновании имеет место быть. И Ницше достаточно хорошо объясняет почему называет убийц истинного искусства сократиками. На античности немецкий мыслитель не останавливается. Разбирает оперу, современную ему немецкую культуру, и немецкую музыку, называемую ныне классической. В заключении Ницше предрекает рождение новой немецкой трагедии из духа немецкой истинной музыки, словно второе рождение Античной трагедии из духа Дионисийской музыки. Однако светлые мысли в истории человечества порою превращаются в реки темной крови. Ведь интерпретация дело тонкое. Возможно так случилось и в этот раз. Во всяком случае часть событий первой половины 20 века можно рассматривать как рождение "совершенно не эллинской трагедии" из "Дионисийской немецкой музыки" в лице Вагнера и ко, и "Дионисийской немецкой философии" в лице Шопенгаура, Ницше и ко.

Дабы не останавливаться на этой ноте, скажу, что книга оригинальна и точно рекомендована к прочтению. А взгляд Ницше, думаю, будет интересен не только ценителям феномена музыки и любителям эллинской культуры. Хотя приступать к прочтению лучше предварительно прослушав немецких классиков, и познакомившись как минимум с древнегреческими трагиками и отцами европейской философии.

Эмоциальная философия Ницше на материале классической филологии - области, в которой Ницше был глубоким специалистом и к которой испытывал искреннюю любовь, - с одной стороны, открыла новые пути в понимании классической культуры, с другой - показала ограниченность такого "чувственного" подхода к этому предмету.

Термины "аполлонического" и "дионисийского", с легкой руки Ницше вошедшие в научный язык и речь интеллектуалов, - разумеется, блестящее и бесспорное наблюдение, как и очень тонкая конъектура относительно роли Сократа и его рационального эстетизма в падении старой трагедии с появлением Еврипида. Безусловно интересным, хотя здесь уже спорным, представляется тезис Ницше о том, что платоновские диалоги представляют собой развитие жанра эзоповой басни. Однако этим и еще рядом моментов, пожалуй, и ограничивается вклад "Рождения трагедии" в классическую науку. Нужно признать, что это очень неровное, фрагментарное произведение, где Ницше пытается балансировать как раз между Аполлоном и Дионисом: бог Мусагет ведет общую линию его книги, тогда как к Дионису Ницше обращается тогда, когда первое божество его подводит. В целом это производит довольно печальное зрелище: во всех тех местах, где Ницше не хватает рациональных доводов, мы можем ожидать взрыва эмоций - увы, на пустом месте; и доводы от этого не становятся более убеждающими.

Не нужно забывать, впрочем, о том, что "Рождение трагедии" написано совсем молодым человеком. В будущих рабтах, когда Ницше отпускает на волю своего Диониса, позволяя ему определять свои произведения во всей их целостности, немецкий философ достигает куда большей отточенности и гармонии. Но и это, полунаучное-полухудожественное произведение, несмотря на свой несколько рваный характер, может доставить удовольствие читателю и быть небесполезным для того, кто интересуется античной трагедией.