Жизнь и судьба

Книгу «Жизнь и судьба» мне подарили много лет назад (и сказать-то стыдно сколько именно - ну лет 10 назад точно), так и стояла она у меня на полке, покрываясь слоем пыли, что, в общем, для меня нетипично: я обычно стараюсь сразу прочитывать попадающие в мой дом книги. Но в этот раз имела какое-то очень стойкое предубеждение против романа и писателя вообще. Начитавшись отрицательных рецензий и послушав гневные отзывы от друзей, была уверена, что чтение этого произведения будет скучным, мрачным и мне скорее всего не понравится.
Не знаю отнести ли мне это себе в плюс или в минус, но я прохладно отношусь к такого рода литературе, где в жесткой (и порой несправедливой) форме критикуются советские граждане и советские нравы во время Великой Отечественной. Сюда можно отнести Солженицина, «Барбароссу» Пикуля, и - как я думала - «Жизнь и судьбу» Гроссмана.
Каково же было мое удивление, когда после прочтения первых трёх глав меня не затошнило от скуки и плохо построенных предложений! Крайне редко, согласитесь, бывает такое, что ожидания от книги отказываются полностью непригодными, да ещё и в лучшую сторону! Скажу честно, не ожидала, не ожидала я, что мне так понравится «Жизнь и судьба». Ничему в моем списке предпочтений она не соответствовала, скорее наоборот, и...
Словом, все сюжетные линии романа так или иначе связаны с семьёй Шапошниковых. Сильная женщина и просто хороший человек Александра Васильевна Шапошникова имеет четверых детей, любимых ею в полной мере: чёрствую снаружи, но добрую внутри Людмилу, красавицу Женю, трогательную Марусю и Митю, любимца всей семьи. Дети выросли, уже многие имеет своих детей, и сеть «семейных уз» расползается по всей территории Совесткого Союза и других стран. Попытаюсь вкратце перечислить некоторые сюжетные линии, наиболее важные для развития повествования.
1)Линия Штрумов. Людмила замужем за евреем-физиком Виктором Штрумом, талантливым атомщиком и ученым, который переживает не лучшие свои дни в борьбе с бюрократией и антисемитизмом, распространившими в его институте. У них есть взрослых дочь Надя, девушка с тяжёлым характером и сложной личной жизнью.
2) Линия Жени. Вторая дочь, Женя, рассталась со своим мужем-коммунистом Николаем Крымовым из-за разногласий в проблемах коллективизации и репрессиий, так как Крымов считает, что любая жесткость оправдана, если она на благо СССР. Женя встречает красивого, статного танкиста-героя Пётра Новикова, отчаянно влюблённого в неё, и поначалу отвечает ему взаимностью, но до самого конца так и не понятно, с кем же в конце концов останется Женя.
3) Линия, связанная с концлагерями. В одном из лагерей Западной Германии существует группа помольщиков во главе со старым коммунистом Мостовским.
4) Комплекс линий, связанных с немцами. Две или три линии рассказывают о солдатах вермахта, Паулюсе, Гитлере.
5) Линия с «жильцами» дома Грекова. В одном из домов в разрушенном Сталинграде сражается группа людей во главе с мужественным командиром Грековым. Нам покажут и красивую любовную линию радистки Кати Венгровой и внука Александры Васильевны Серёжи Шапошникова.
6) Линия Веры Шапошниковой. Вера Шапошникова беременна от своего мужа героя-летчика Викторова, который трагически погибает во время выполнения боевого задания.
7) Линия Софьи Левинтон. Врач-еврейка Соня Левинтон попадает в немецкий плен, где ее отправляют на верную смерть в концлагерь. Во время всего долгого переезда до места назначения в грязном и душном вагоне она берет под свою опеку маленького сироту Давида.
Да, линий много. Верно, что иногда «Жизнь и Судьбу» по объёму введённых персонажей сравнивают с «Войной и мир» Толстого. Да и книга сама по себе толстая, так что за пару часов ее точно не осилишь. Ну и повторюсь, читается легко, хоть я и не ожидала этого.
Видно, что автор проделал серьезную работу, вообще заметно, что Гроссмана волнует то, о чем он пишет. Для меня это скорее плюс.
Справедливо, что другие критики пишут о том, что никаких исторических знаний поманите принесёт. Верно. Роман представляет собой исключительно художественную ценность, пополнить исторические здания за книжкой тут не получится.
Чем же тогда меня тогда привлёк роман? Ну наверно персонажами. Иногда книги западают в душу благодаря мыслям автора, стилю и слогу писавшего, иногда благодаря тонкому психологизму, а иногда благодаря хорошо и удачно прописанным героям. Здесь именно этот, последний случай. Чтоб убедить вас в своей правоте, попробую перечислить своих любимых персонажах.
•Николай Крымов. Ну вот люблю я героев, которых жалко. Не знаю, с чем это связано, видимо, всем нам, женщинам, иногда хочется кого-то пожалеть. В крови это, должно быть. Персонаж сильный, видно, что он любит и свою жену, и нежно предан Родине и партии.
•Петр Новиков. Трогала его любовь к Жене Шапошниковой. Все-таки приятно видеть, что и на войне есть ей место.
•Надя Штрум. Не знаю как, но мне понравилась молоденькая дочка Виктора Штрума. В ней чувствуется живость, резвость и при этом какая-то особая житейская мудрость.
Рецензия получилась длинноватая, но смею надеется, что вам она принесёт хоть малую пользу, ибо писалось все это исключительно для удовлетворения ваших эстетических нужд.
В итоге, хочу сказать, что сейчас жалею о том, что ранее не прочла этот роман, так как он мне, несмотря на силу моего предубеждения, понравился. Теперь постараюсь не грешить фразой «Не читал, но осуждаю»! Возможно, что книга и посредственная, но в мою душу она запала именно своим стилем (написано неплохо) и интересными персоналами. Попробуйте и вы прочесть «Жизнь и судьбу», вдруг она и вас удивит!

Да. Я это сделала. Я осилила 859 страниц от Василия Гроссмана. Не бросила, не отложила, тянула до победного конца, до последней страницы. Жаль, не присуждают награду «Герой прочитательного труда». А человек, прочитавшие всю дилогию целиком, в моём представлении теперь – это сверхчеловек с железной силой воли, он с нимбом над головой, некто инопланетный, волшебный, я преклоняюсь.
Почитала чужие отзывы, никому книга не далась легко, она действительно очень тяжёлая, но не в плане эмоций (чего я, конечно, ожидала от книги о ВОВ), а непосредственно в преодолении этих многочисленных глав, напичканных кучей повторяющихся вопросов, миллионом героев, их труднопроизносимых фамилий (Мостовской, Неудобнов, Вайспапир, Каценеленбоген и прочие), их званий, их сложных взаимосвязей (кто чей брат, пятиюродная бабушка, незаконный муж, ребёнок от первого брака и прочее).
А усложняется всё ещё больше тем, что произведение представляет собой эпизоды чужих жизней и судеб, не единое логическое повествование, всё обрывочно, нет полноты, и это значительно затрудняет задачу чтения и понимания. Начинается книга с событий в немецком лагере военнопленных, ты только запомнил героев, нарисовал характеры и…к следующему разу, когда автор к ним вернётся, вы благополучно забываете о них буквально ВСЁ. И их самих. Так на протяжении всей книги. Кого можно запомнить, так это Штрума, предполагаю, что он был любимым героем Гроссмана, тк только страниц 200 посвящены исключительно вопросу, «почему он так боится в последнее время ареста?»
Произведение состоит из трёх частей и самым печальным для меня было то, что третья часть, к моему великому удивлению, оказалась самой интересной, эмоциональной, по-хорошему простой, но к тому времени, как я к ней приступила, мне уже хотелось только одного – поскорее дойти до страницы с номером 859, дабы навсегда распрощаться с этим скучнейшим «кирпичом», который не дал мне ни эмоций, ни информации.
Увы, книга нудная, невозможно нудная. Я довольно терпима к философским рассуждениям писателей, даже если они не особо к месту, но я устала от рассуждений о сознании. Сознание Сталина. Сознание Гитлера. Сознание Крымова. Сознание моквичей. Сознание Штрума. Сознание. В сознании сознания. Сознание в сознании сознания. Потом всё это перешло в Мегагалактику и энергию атома, и я ничего бы не потеряла, если бы читала только первое предложение каждого абзаца, но поздно пришло ко мне это…сознание.
Пусть не будет выглядеть грубостью, но национальность Гроссмана угадать не сложно, о евреях он пишет проникновенно, главы об их уничтожении полны трагизма, русские же едят, постоянно (герои Ремарка – убеждённые трезвенники в сравнении) пьют и ведут одинаковые беседы, невозможно читать без зевка и уныния.
Видимо, всё, что за свою жизнь хотел сказать Гроссман, о чём думал, возможно, рассуждал сам с собой, всё это он сказал в «Жизни и судьбе». Очевидно, что произведение – титанический труд, выстраданное, стоило усилий, потому и не поднялась у меня рука поставить отрицательную оценку, решила, что гораздо честнее оставить книгу без звёзд вообще.

Меня всегда забавляло, когда читатели жаловались на какую-нибудь книгу: «да у него слишком много героев, невозможно запомнить, ужас». И вот я читаю Гроссмана, и понимаю, что ощущения один в один. Кто эти люди? Анна Семеновна, Александра Владимировна, Людмила Николаевна, Евгения Николаевна — как можно запомнить персонажей с такими именами? Откуда вдруг все эти запутанные отношения? Кто, в конце концов, кому двоюродный дядя?

К счастью, где-то посреди романа я неожиданно выяснил, что сам дурак и «Жизнь и судьба» — вторая книга дилогии. И автор так ведет себя не потому, что ненавидит читателя и хочет смерти его, а просто читатель, по замыслу, с героями уже знаком, и давно. После этого животворящего открытия я, в общем, расслабился и дочитал с большим интересом.

Мощный, острый, многоаспектный роман, замечательный язык, богатая картина военного и тылового быта, богатая картина человеческих душ. Есть сомнительные вставки с элементами авторского препарирования той или иной проблемы, которые в общей ткани повествования смотрятся немного искусственно, но их мало, а в остальном книга очень хороша. Она трудная, и я трудно ее читал, но это потому, что она говорит с читателем о трудном. Про это, наверное, и не бывает легких книг.

Можно без преувеличения сравнить роман Гроссмана с «Войной и миром»: и в том, и в другом романе перед нами возникает Россия, охваченная войной; и в том, и в другом романе мы знакомимся со множеством героев, чьи судьбы оказались связаны незримыми нитями родства, дружбы, ненависти, общими бедами и радостями.

Василий Гроссман мастерски воссоздаёт Сталинград 42-43 гг. Сухие строки из учебников истории, повествующие нам о важнейшем периоде ВОВ, не способны передать атмосферу, сложившуюся на передовой и в тылу, среди военных, ученых, заводских работников. Передать то, как способно одно письмо, одна строчка разрушить жизнь или подарить надежду. Когда же читаешь «Жизнь и судьбу», погружаешься в это особое время и испытываешь живые эмоции.

Сложнее всего было пропустить через себя боль еврейского народа, снова вспомнить о миллионах загубленных судеб, судьбах матерей, которым пришлось своими руками убивать младенцев лишь бы не выдать убежища, судьбе Сони Левинтон и маленького Давида.

Я удивлена, что этот роман до сих пор не проходят на уроках литературы. С другой стороны, это освобождает учителей от необходимости говорить о неудобных страницах советской истории - репрессиях, культуре доносительства, культе вождя, о том, как государственная машина способна перемалывать светил науки, вчерашних генералов, чекистов и любого другого человека.

Лейтмотивом всего романа я бы назвала следующее: что бы ни происходило, нужно оставаться человеком и сопротивляться злу. И речь, разумеется, не только о зле, таившемся в национал-социалистической идеологии.

Живые были живы.
Ох, неодназночно...
Многослойное произведение. И меня бросало на протяжении чтения от нуля и до вышки.
Были моменты, от которых просто сжималось сердце: письмо матери сыну, "жизнь" дома 66/1, кремационные печи и внутренний монолог бреннера Наума Розенберга, допрос Крымова на Лубянке.
Были интересные мысли, ну просто очень: записки "юродивого" Иконникова и немецкий госпиталь в Сталинграде.
Но... но слишком много политиканства. Умом понимаю, человек это писал и сам обалдевал от своей смелости. Но, все, что касается политики, выглядит немного неестественно и картонно. Знаете, если честно, как это выглядит? Как доклад, как пропаганда, как внедрение "правильной" линии. И вот не важно, просталинская она, эта линия, или анти-. Все равно сухо и картонно. И от этого роман теряет свою внутреннюю красоту.
И да, Сталинграда, великой битвы я здесь почти не увидела. Штабное руководство во всей красе, а вот простых людей мало, очень мало.
И да, мне не понравился ни Штрум, который "нашел в себе силу отказаться от жизни, и вдруг тяжело отказаться от пряников и леденцов", ни его близкие и их дальние родственники. Единственные, кто вызвал во мне чувство уважения, это Александра Владимировна и Новиков (но ему недолго осталось).

Права была Эспинозка, эту книгу стоить читать хотя бы ради письма матери к сыну.

Начала читать книгу, не зная, что это вторая часть огромной саги, поэтому фамилии героев, посыпавшиеся как из рога изобилия в самом начале повествования, поставили в тупик. Несмотря на это, все постепенно вошло в колею и родственные связи почти срослись.

Показалось, что эта книга сильнее отражает атмосферу удушливой беспросветности, которая царила в стране и в умах героев, чем Крутой маршрут или В круге первом. Она более мрачная, чем любая книга на тему репрессий, которую я читала ранее. Она погружает в ту реальность и дает ощущение, что каждое твое слово внимательно записывает добрая рука соседа, друга, коллеги, собутыльника, гостя, случайного знакомого. И потом относит в нужную организацию.

Чем бы ты ни занимался - "Родина слышит, Родина знает" (с). Такое же по силе впечатление производит только Оруэлловский 1984, прочитанный в наивной юности.

Вот только, несмотря на общечеловеческие правильные мысли и идеи, через каждые
-цать страниц автор царапает читателя какими-то мелкими и оскорбительными для женщин замечаниями и историями, обобщающими мысль, что "курица не птица, баба не человек".

Знаешь, надо написать труд о лагерной тоске. Одна тоска давит, другая наваливается, третья душит, дышать не дает. А есть такая особая: она не душит, не давит, не наваливается, она изнутри разрывает человека, вот как разрывает глубинных чудовищ давление океана.

Дочитывая повествование, я уже понимала, что теперь не скоро я смогу взяться за чтение книг о войне, о сражениях, о лагерях смерти, о советской России времен Сталинских репрессий. Я была эмоционально опустошена.

Я верю в то, что Гроссман вложил в эту книгу большую часть своей души, и от этого она получилась такой трогательной, такой жестокой и такой натуральной. Это книга не о войне, не о сталинградской битве, точнее не только о них - это книга о судьбе, о людях, о великих русских людях, которые нашли силы, приспособились и пережили, выстояли. Они смогли. Да, кто-то ломался, поступался принципами, доносил, ломал чужие жизни. Но ведь оставились те, кто был человеком при любых раскладах. И пока такие люди существуют - существует и жизнь на Земле. Жизнь, а не существование.

Так много героев, так много разных судеб, переплетающихся между собой, так много ситуаций, на которые можно смотреть под разными углами. И вот, ты уже готов осудить человека, ты видишь, как его ломают, как ему тяжело, но он внезапно собирается с силами и остается самим собой.

Штрум. Семейные ценности рушатся, жена не понимает, они уже совсем чужие люди. Он - великий ученый, но он - еврей. И с работой проблемы, и его не ценят ни дома, ни на работе. Но есть Марья Ивановна, жена коллеги и друга, влюбленная в него по уши. Был ли он искренне в нее влюблен или просто искал поддержки?

Крымов. Он искренне верил в то, что делает. Идеология Сталина захватила его и поэтому я смогла бы оправдать его поведение. Его по своему жаль, ведь он выбрал неправильный путь и все равно стал заложником системы, искренне не понимая что он натворил..

А дом №6... Жители держали оборону долго, рьяно. Они верили в победу России, они стояли до конца. Они стали родными друг другу и ими можно гордиться..

Всех не опишешь, но за всех персонажей болеешь душой, и хочется, чтобы все у них было хорошо. Ведь они умели находить счастье в жизни, данной им, и не жаловались на судьбу. Они просто боролись за жизнь.

Сталинграду надлежало определить философию истории, социальные системы будущего. Тень мировой судьбы закрыла от человеческих глаз город, в котором шла когда-то обычная жизнь. Сталинград стал сигналом будущего.

... - и в том их вечная горькая людская победа над всем величественным и нечеловеческим, что было и будет в мире, что приходит и уходит.

Прошло уже больше месяца, с тех пор как я поставила этой книге пометку «прочитано», наряду с «любимой». Больше месяца, а слов до сих пор нет! Одни эмоции, какие-то недомыслии и ассоциации.
Какие могут быть ассоциации, если мы живем в более-менее мирное время? Да ведь книга не только и не столько о войне. О людях она, о характерах, о жизнях, о судьбах. Она о тех, кто воевал, изобретал, строил, мечтал, кто жил в то страшное время.

И далее...

Пусть прошло больше 60 лет со дня окончания этого ада на земле, но книга злободневна - недаром долгое время она была под запретом. Дело, видимо, в потенциале самой книги, в том, что она может дать многое (а может и гораздо больше) после первого прочтения, когда в голове все разложится по полочкам – сюжетные линии, герои и их взаимосвязь.
Для меня лично особо ценным в этой книги стало личное, сокровенное людей и наций – быт во время войны, любовные многоугольники, фразы. По этой книге надо учить в школе историю Сталинградской битвы – сколько ценного материала можно почерпнуть из нее. В достоверности сомневаться не приходится – Гроссман был военкором и в прямом смысле на своей шкуре испытал Сталинград. Представьте себе – достоверный учебник истории.
Если смотреть все-таки с точки зрения литературы, то и тут любой читатель найдет для себя что-то по душе, ибо огромное количество сюжетных линий Гроссман мастерски переплетает! Я порой не вообще не замечала смены темы в романе – настолько было необходимо мне знать, чем все закончится. Чтобы не быть голословной, перечислю основные перипетии сюжета: линия Новикова о стратегии войны, военном гении и не-гении Сталина, фронтах, полках, частях и армейском быте; линия профессора Штрума – гениального ученого-физика, как понятно из фамилии – еврея, с его мечтами и планами, борьбой с бюрократией и самим собой; «лубянковская» линия Крымова – партийного работника, глубокого идеолога, преданного партией, но не любимой женщиной; немецкие и – о, ужас!!! – сибирские лагеря с их безжалостной системой, архитектурой и «внутренностями»; трагедия еврейства, евреев как нации, культурного самосознания, простых людей.
Гроссман пишет непросто, в военной книге он, кажется мне, и фразы строит как-то по-военному. Или я настолько прониклась духом Сталинграда? Я уважаю тех людей, что ценой неимоверных усилий подарили нашему народу свободу, но! Меня оторопь берет, когда я понимаю, что они – те, кто воевал, жил, рожал или просто рос в то время – сжились с войной, с тем режимом, что диктовало государство, с холодом, голодом, страхом смерти. И жили! И выжили! Они свыклись с тем адом, что был тогда – в перерывах между боями чинили часы, думали о том, где достать макарон или талон на еду, как получить прописку. Гроссман для нас воссоздает не только картину военную, но и тыловую – ту, что придает роман больший размах, эпичность и, конечно, достоверность.

Читать? Нет! Читать и жить такой книгой.

Впервые я прочитал эту книгу в университете, и в те времена она потрясла как некое откровение, точное и при этом адекватное описание исторической эпохи Великой Отечественной войны, при чем, описание по законам не столько критического реализма, сколько реализма социалистического, книга, написанная марксистом.

Прошло довольно много лет. Сегодня возвращался домой и нашел "Жизнь и судьбу" среди книг, которые кто-то за ненадобностью выложил в парадной - на короб, закрывающий батарею центрального отопления, и на почтовые ящики.

Конечно, такая судьба "Жизни и судьбы" в одной отдельно взятой парадной, - это не критерий. Среди выброшенных книг оказались и Маринина, и Александр Грин, и Лев Толстой, и Горький, и Алан По. Случайный, казалось бы, набор. Но все же, если искать в этом хаосе закономерность, то она найдется, пожалуй, в том, что выброшены были книги, многократно изданные, экзотичные и те, которые их собственник уж точно решил не перечитывать. Ирония здесь в том, что "Жизнь и судьба" оказалась рядом с "Войной и миром", то есть, с тем самым текстом, который Гроссман в той или иной степени взял за образец для подражания, и у которого, действительно, многое перенял.

Убедился я в этом, когда подобрал книгу и дома попытался ее все же перечитать. Обнаружилось, что совершенно так же, как граф Толстой, Гроссман попытался навязать жизни ложную концепцию, поэтому, как и у Толстого, замечательно точные и захватывающе живые страницы у него переложены тоннами макулатуры, не имеющей к подлиной жизни и художественной правде ровно никакого отношения.

В.С.Гроссман, как общеизвестно, был евреем, при чем, из левой и либеральной части еврейства. Потомственный меньшевик, бундовец, сочувственник эсеров. Может быть, кто-то само упоминание происхождения Гроссмана сочтет антисемитизмом, а кто-то другой перечисленные особенности его мировоззрения сочтет лестными эпитетами и возмутится: "Вы так говорите, как будто это таки плохо!"

Да не хорошо это и не плохо, когда писатель придерживается определенных взглядов! Плохо, когда он насилует не только читателей, но и своих собственных героев, заставляя вопреки логике их характеров, натур, классовой и партийной принадлежности говорить и делать то, чего они говорить и делать не должны.

Пушкин с удивлением делился с кем-то: "Представляешь, что сделала моя Тятьяна!" У Гроссмана все наоборот: за каким-то чертом гестаповец Лисс вызывает на допрос большевика Мостовского и битый час (по субъективному читательскому ощущению) полощит ему мозги Гегелем, пытаясь то ли переубедить, то ли завербовать, то ли излить душу. Нет в этом диалоге ни цели построенного таким образом допроса, ни какого-то душевного надлома немецкого офицера. Есть лишь ходульная концепция, задача, поставленная автором: во что бы то ни стало доказать, что советский социализм и немецкий национал-социализм тождественны, потому что и там, и там не любят евреев и ту свободу, которая вписывается в рамки "англо-саксонской либеральной традиции"! Поэтому большевик Мостовской у Гроссмана молчит, хотя живой, настоящий большевик, уже обреченный и уже потому хотя бы не боящийся пули нациста, возражал бы, боролся бы до последнего.

То же самое наблюдается во время встречи, кажется, другого какого-то старого большевика с бывшим товарищем по партии Магаром, который сидел в лагере. Начинается тоже "идейный" диалог, и, - о чудо! - Магар, как по заказу, начинет почти дословно повторять за меньшивиками и эсерами, говорить о том, что "базис - это свобода", а вовсе не производительные силы, как у Маркса. Конечно, люди пересматривали свои взгляды. Стальной большевик, который никогда не сомневается, это тоже персонаж совершенно плакатный и ходульный, из сталинского кино. Но ведь интересно же узнать не то, что, вообще, люди иногда меняют убеждения, а то, КАК и ПОЧЕМУ люди пересматривали свои убеждения, но как раз этого Гроссман не хочет, не может показать, потому что ничего ровным счетом об этом не знает и знать не желает.

Не удивительно, что когда Сергей Урсуляк экранизировал "Жизнь и судьбу", а Володарский писал сценарий, всю эту маловразумительную чепуху они решили выкинуть. Правы те критики, которые говорят, что от Гроссмана мало что осталось при этом. Но ...они так говорят, как будто это плохо!

Ведь и читатель же выкинул Гроссмана в парадную. Зря, наверное. Но ведь в парадную, а не на помойку. В сущности, книга Гроссмана при всех ее хороших сторнах все-таки наповерку оказывается довольно слабой, надуманной и изуродованной идеологическим насилием над жизнью. Перечитаю по диагонали, но не более.

Книга досталась мне по флэшмобу-2012, и читалась с весьма большим трудом. Нет, с художественной точки зрения она написана вполне хорошо, хотя количество персонажей вызывает затруднения и не все взаимосвязи персонажей и эпизодов понятны. Впрочем, эта проблема могла бы быть решена вторым прочтением, потому что такие затруднения у меня есть везде, независимо от того, это Василий Гроссман, Лев Николаевич Толстой или Анджей Сапковский. Но в данном случае я не буду перечитывать эту книгу...

...в данном случае причины неприятия мною этой книги совсем не "текстовые". То есть они, есть и в том, "что" хотел сказать автор, и в том, "как" он это сказал, но... будь эта книга про какую-нибудь другую войну, читать было бы легче.
Но то, что говорит Гроссман о Великой Отечественной, о Сталине - не ложится на мое мировоззрение, на то, что было уже в него вложено Симоновым, Васильевым, фильмом "В бой идут одни старики" и другими любимыми в Советском Союзе произведениями про Великую Отечественную. Да и в принципе не ложатся на мое мировоззрения долгие "толстовские" рассуждения, то, как ведут себя наши... наши же! люди. Причем я не спорю, вполне возможно, что люди действительно были не столь идеальны, как их показывают и описывают, да и у того же Симонова они тоже не идеальны, они люди, а не ангелы и не боги, вот только ощущение, что Гроссман их намеренно хочет показать с неприглядной, неприятной стороны... и что он хочет вложить в голову читателя свое мнение, но вкладывает его не поступками своих персонажей, а своими рассуждениями, причем я не до конца понял, каково все-таки на самом деле мнение автора и что именно он хочет вложить в голову читателя.
Да, я идеалист, я воспитан на вполне конкретном отношении к подвигу нашей страны, но все мои суждения - по рассказам бабушек, а больше - по книгам, фильмам и песням. И я считаю, что о солдатах, командирах, тружениках тыла надо говорить... ну, не скажу, что абсолютно только хорошее, но все же в целом - с хорошей стороны. Иначе это подрывает последнюю веру в свою страну, в свою историю.

Как-то вот так.

говорю "Симонов", имею в виду конкретно "Живых и мертвых" с продолжением.