Alone in Berlin

Отто Квангель, придерживая брюки, сказал:

– Мне в свою защиту сказать нечего. Но я бы хотел искренне поблагодарить адвоката за его защитительную речь. Наконец-то я понял, что такое нерадивый адвокат.

И Квангель под бурный ропот остальных снова сел. Адвокат перестал полировать ногти, встал и небрежно заявил, что не станет выдвигать протест против подзащитного, ведь тот просто лишний раз доказал, что является неисправимым преступником.

В эту самую минуту Квангель рассмеялся, впервые после ареста, нет, впервые с незапамятных времен, рассмеялся весело и беззаботно. Его вдруг поразила смехотворность ситуации: эта преступная шайка всерьез норовит заклеймить его как преступника.

– Та-ак, стало быть, признаете, обвиняемая! Вы знали о безнравственных отношениях и терпели их! Вы это называете «смотреть сквозь пальцы». А вот Уголовный кодекс называет это сводничеством, и мать, которая терпит такое, растленна и порочна!

– Вон как? Тогда я хотела бы знать, – говорит Анна Квангель совершенно бесстрашно, твердым голосом, – тогда я хотела бы знать, как в Уголовном кодексе называется то, чем занимаются в Соблазни-Нас-Дяденька, то бишь в СНД?

Веселый смех…

– И что творят штурмовики со своими девицами…

Смех обрывается.

– И эсэсовцы… люди рассказывают, эсэсовцы сперва насилуют еврейских девушек, а потом расстреливают…

Минута гробовой тишины…

А затем буря. Крики. Иные из публики перелезают через барьер, пытаются добраться до обвиняемой.

Отто Квангель вскочил, готовый поспешить на помощь жене…

Полицейский и отсутствие подтяжек не дают ему этого сделать.

Председатель стоя приказывает всем замолчать, но тщетно.

Заседатели громко переговариваются. Придурок с вечно разинутым ртом потрясает кулаками…

Шавка-прокурор все тявкает и тявкает, никто не понимает ни слова…

Оскорблены самые святые чувства нации, оскорблены эсэсовцы, любимцы фюрера, элита германской расы!

Библия была Трудель совершенно в новинку. Через гитлеровские школы она прошла атеисткой, да и потребности в религии никогда не испытывала. О Боге представления не имела, Бог был для нее просто словом в восклицаниях вроде «Ах ты, боже мой!». С тем же успехом можно было сказать «Ах ты, черт!» – разницы никакой.

И теперь, когда из Евангелия от Матфея узнала о жизни Христа, она сказала пастору, что не в состоянии вообразить себе «Сына Божия». В ответ пастор Лоренц только ласково улыбнулся и заметил, что это ничего не значит. Ей нужно лишь присмотреться, как этот Иисус Христос жил на земле, как любил людей, в том числе и своих врагов. К «чудесам» она может относиться как угодно, но все-таки должна понимать, какую жизнь человек прожил на земле, раз след его неугасимо сияет и почти две тысячи лет спустя, – вечный символ, что любовь сильнее ненависти.

Трудель Хергезель, которая умела ненавидеть так же сильно, как и любить (и, слушая это наставление, всей душой ненавидела стоявшую в трех метрах Хензель), – Трудель Хергезель сначала воспротивилась. Все это показалось ей слишком уж беззубым. В итоге не Иисус Христос, а его пастор Фридрих Лоренц сделал ее сердце отзывчивее. Глядя на этого человека, чья тяжелая болезнь ни для кого не была секретом, Трудель чувствовала, что все ее тревоги он воспринимает как свои собственные и вообще не думает о себе, она сознавала, сколько нужно мужества, чтобы за чтением сунуть ей в ладонь записочку с известием о Карли, и видела, как затем он так же приветливо и по-доброму разговаривает с доносчицей Хензель, хотя прекрасно знает, что эта женщина в любую минуту способна предать его, выдать палачам, – словом, общение с пастором дарило Трудель что-то вроде счастья, наполняло ее глубоким умиротворением, каким делился с нею этот человек, который не хотел ненавидеть, хотел только любить, даже самого скверного из ближних.

Еще и полчаса спустя Энно Клуге так дрожал, что не мог работать на станке и затаился в уборной, где мастер в конце концов отыскал его и с бранью погнал в цех. А потом стал рядом и, не переставая браниться, наблюдал, как Энно Клуге запарывает одну деталь за другой. В голове у бедного хлюпика все слилось: ругань мастера, насмешки товарищей, угроза концлагеря и штрафной роты, – он толком ничего не соображал. Обычно ловкие руки не слушались. Работать он не мог, а надо было, иначе вообще каюк.

В конце концов даже мастер уразумел, что дело тут не в лени и не в злом умысле.

– Кабы ты вот только что не сидел на больничном, я бы отправил тебя домой на пару деньков, отлежаться. – И добавил, уходя: – Но ты ведь знаешь, что тогда будет!

Да, еще бы не знать. Энно продолжал работать, старался не думать о боли, о невыносимой тяжести в голове. Некоторое время его магически притягивал блеск вращающегося резца. Достаточно сунуть туда пальцы – и покой обеспечен, можно полежать в постели, отдохнуть, поспать, забыть! Но он тотчас же подумал, что того, кто умышленно себя калечит, ждет смертный приговор, и рука отдернулась…

То-то и оно: смерть в штрафной роте, смерть в концлагере, смерть в тюремном дворе – каждый день грозил ему гибелью, а ее необходимо избежать. Но сил у него так мало…

– Я этого не потерплю, тогда я тоже уйду. Можешь оставаться один в своей квартире! Ты только о своем покое думаешь…

– Верно! – резко перебивает он. – Я не желаю участвовать в сомнительных делишках, а тем более в чужих сомнительных делишках. Если уж подставлять голову, так не за чужую дурость, а за собственные поступки. Я не говорю, что обязательно что-то сделаю. Но коли сделаю, то только вместе с тобой и больше ни с кем, ни с милой девушкой вроде Трудель, ни со старой беззащитной женщиной вроде вас, госпожа Розенталь. Я вовсе не утверждаю, что поступаю правильно. Но по-другому не умею. Такой уж уродился и другим быть не хочу.

И при всем своем равнодушии к музыке заметил тем не менее, что она действовала на него. Иногда внушала мужество и придавала сил выдержать любую судьбу, тогда Райххардт говорил: «Бетховен». А иногда непостижимым образом наполняла легкостью и радостью, как никогда в жизни, и тогда Райххардт говорил: «Моцарт», а Квангель забывал о своих тревогах. Когда же с губ доктора слетали низкие, тяжелые звуки, грудь Квангеля сжималась, словно от боли, или ему казалось, будто он мальчишка и сидит с матерью в церкви, а вся огромная жизнь еще впереди. «Иоганн Себастьян Бах», – говорил Райххардт.

— Так, — похвалил палач. — Всего семь минут! Наверстали время. Еще двое таких разумных клиентов, и мы поспеем минута в минуту. — И, обращаясь к Квангелю, добавил просительно: — Будь любезен, подмети сам за собой! Конечно, ты не обязан это делать, но, понимаешь, у нас времени в обрез. Каждую минуту могут нагрянуть начальник и прокурор. Только не выкидывай волосы в парашу, вот тебе газета, заверни в нее волосы и положи у двери. Это мой приработок, понимаешь?
— Куда же ты денешь мои волосы? — с любопытством спросил Квангель.
— Продам парикмахеру. Парики всегда требуются. И не только актерам. Ну, большое тебе спасибо. Хайль Гитлер!