Нерон, или Актер на троне

Тем, кто захочет прочитать эту книгу, важно помнить, что Дуров все же не просто бездумно пересказывает Тацита и Светония. Он прекрасно знает античную историографию и местами явно пытается выйти за пределы традиционного клише «Нерон был чудовищем». Однако метод критического сопоставления источников у него значительно слабее, чем у других современных историков Нерона. Поэтому, на мой взгляд, это достаточно своеобразная книга: она одновременно интереснее многих академических исследований, но и исторически уязвимее некоторых из них. Дуров — не случайный популяризатор: он филолог-классик, профессор СПбГУ, специалист по римской литературе и историографии. Само издательство, выпустившее книгу, определяет ее как «художественную биографию», одновременно подчёркивая её документальную основу. Дуров пытается оживить Нерона, но делает это главным образом средствами античной историографии, а не современной критикой античной историографии. Именно в этом одновременно и достоинства и недостатки книги. Дуров явно не собирается писать очередную биографию «кровавого чудовища». Уже сама композиция очень показательна. Первая часть называется «Мать» и фактически представляет собой историю семейной среды, из которой вышел Нерон: Германик; Тиберий; Агриппина Старшая; Калигула; Клавдий; Мессалина; Агриппина Младшая; Сенека; Бурр; и конечно же немаловажно описание детства и воспитания Нерона. Вторая часть — «Сын» — уже непосредственно история императора. Причём первая часть намного длиннее и обширнее второй. Надо полагать, что Дурову важно показать, что Нерон не возник из ниоткуда в момент восшествия на престол. Он вырос в исключительно странном мире Юлиев-Клавдиев.

Начало книги выглядит совершенно не академическим. Дуров открывает повествование не рождением Нерона, а триумфом Германика в 17 году. Римская толпа, Капитолий, простолюдины, ветераны, воспоминания о Тевтобургском лесу — читатель сначала оказывается в самом Риме, а уже потом постепенно понимает, что перед ним семейная история будущего императора. После Германика появляется Агриппина Старшая, затем её дети, Тиберий и постепенно вся та атмосфера подозрений, мести и политического насилия, которая окружает будущего Нерона. Продолжая историю рождения и взросления Нерона Дуров начинает выстраивать своеобразную генеалогию семейной травмы. Агриппина Младшая оказывается не просто честолюбивой женщиной, а дочерью семьи, в которой политическая борьба давно стала нормой существования. Затем закономерно появляются Тиберий и Калигула. И вот здесь Дуров использует следующую систему: античный автор сообщает событие → Дуров превращает его в сцену → сцена становится частью повествования. То есть читателю показывают историю, а не предлагают остановиться и задуматься: а насколько вообще можно этому верить? И именно описание Калигулы у Дурова — самый показательный пример его метода. Дуров пишет о внезапном превращении Калигулы из популярного императора в тирана и прямо отмечает, что эта перемена поставила в тупик и древних и современных историков. Но вот дальше вместо полноценного разбора проблемы источников он в значительной степени рассказывает эту историю. Именно здесь читатель, знакомый с современными исследованиями Калигулы, некоторые из которых мне довелось прочитать, возможно начнет испытывать некоторое неудобство. Так например автор самой аналитической биографии Калигулы Энтони Барретт, постоянно спрашивает, откуда взялся рассказ, кто его передал, когда он возник, что могли исказить сенаторские источники, где позднейшая литературная конструкция, а где возможно историческое ядро. Дуров же делает это, к сожалению, гораздо реже. Поэтому его Калигула получается более традиционным и, если можно так выразиться, клишеобразным.

Следующий персонаж это Клавдий. Причем Дуров не изображает Клавдия идиотом. Он прямо пишет, что Клавдий, несмотря на насмешки над ним в императорской семье, вовсе не был глуп. Более того, его первые действия после убийства Калигулы представлены как последовательные и продуманные. Это довольно хорошо совпадает с тем впечатлением от Клавдия, которое у меня возникло при прочтении его биографии Пьера Ренуччи. Но затем Дуров, вновь к сожалению, довольно быстро возвращается к традиционной драматической модели: Мессалина — распущенность → Агриппина — честолюбие → Клавдий — человек, оказавшийся между ними. После знакомства с биографией Мессалины Онор Каргилл- Мартин во взгляде автора уже очень явственно ощущается недостаток анализа. Особенно в отношении самой Мессалины. Дуров принимает многие традиционные характеристики практически как факт: распущенность, любовники, сексуальные извращения и т. п. Современный читатель уже знает, насколько осторожно следует обращаться с подобными рассказами. У Дурова такой осторожности прискорбно меньше.

Описывая Агриппину автор показывает её как женщину необычайно сильную, умную, расчётливую и совершенно не склонную уступать власть или отказываться от нее. Но одновременно и делает её почти драматической фигурой судьбы Нерона. И опять постепенно складывается схема: Агриппина создала Нерона как императора — и тем самым создала человека, который в конечном итоге её уничтожит. Бесспорно, что литературно это интересно и любопытно. А вот с исторической точки зрения — все значительно сложнее. И перед нами снова возникает образ очень психологизированного Нерона.

Останавливаясь на процессе воспитания Нерона Дуров подробно описывает влияние Агриппины; роли Сенеки и Бурра; систему его греческого образования; изучение таких дисциплин как музыка, риторика, физическое воспитание; и конечно, раннее приобщение к публичной жизни. Таким образом Нерон у автора вовсе не праздный бездельник, случайно получивший корону. И здесь Дуров очень показательно развенчивает сложившийся старый стереотип.

Во второй части «Нерон-император» первые главы посвящены его восшествию на престол; решающему и направляющему влиянию Сенеки; ранней политике; неоднозначным и противоречивым отношениям с матерью; Поппее; Британнику; и конечно «золотому пятилетию». И здесь сама структура композиции очень напоминает классическую, прямо древне греческую трагедию: обещающий юный правитель → влияние наставников → самостоятельность → конфликт с матерью → убийство Агриппины → постепенное изменение характера → артистическая страсть → политические преступления → пожар → заговор → падение. Все это описано достаточно красочно и захватывающе. Но именно здесь, на мой взгляд, и проявляется главный недостаток Дурова. Автор следует и цитирует труды античных авторов, не сопоставляя их или анализируя. Вернее, он их сопоставляет — но недостаточно систематически. Нельзя однозначно заключить, что он относится к источникам совершенно некритично. Особенно хорошо это видно в финальном «Послесловии. Миф о Нероне», где он специально рассматривает формирование образа Нерона и христианскую традицию Антихриста. Но, к сожалению, проблема заключается в том, что при такой композиции критика источников вынесена в значительной степени за пределы основного повествования. А внутри самой биографии античные свидетельства часто работают как материал для реконструкции событий. Например, смерть Агриппины. Это бесспорно замечательная иллюстрация. Дуров фактически разыгрывает перед читателем захватывающую сцену: кораблекрушение → спасение Агриппины → сообщение Нерону → посланные убийцы → Агриппина понимает происходящее → удар → знаменитая фраза про чрево, родившее Нерона. И читатель бесспорно видит сцену. Но основываясь на опыте современных историков автор, опять же на мой взгляд, должен был бы постоянно задаваться вопросом, что по этому поводу сообщает Тацит, Светоний или Дион? Какие версии расходятся между собой и противоречат друг другу? Какая деталь описания могла быть литературной реконструкцией? То есть автора гораздо чаще и сильнее интересует, как все это могло происходить или происходило, чем то, откуда мы знаем, что это произошло именно так?

Интересны отношения Нерона и Сенеки. Здесь Дуров тоже довольно традиционен. Он показывает влияние Сенеки на юного императора, а затем постепенное расхождение учителя и ученика. Но и здесь опять-таки драматическая линия сильнее источниковедческой. Опять же на основе прочитанных мною биографий , я бы предположила, что современный исследователь скорее спросил бы себя, насколько вообще можно восстановить реальные отношения Нерона и Сенеки по нашим источникам? Тогда как у Дурова гораздо важнее именно драматургия их отношений: наставник → ученик → разочарование → политическое отчуждение → смерть. Это, конечно, работает как биография. Но не всегда как строгая реконструкция.

Особенно любопытно описание становление Нерона-артиста. Нерон Дурова действительно любит искусство, музыку, поэзию, театр, скачки. И Дуров вовсе не делает из всех этих совершенно нетрадиационных для принцепса пристрастий однозначный признак безумия. Он приводит даже свидетельство Светония о собственноручно написанных стихах Нерона. И здесь из под пера автора возникает настоящий Нерон — человек, которому искусство действительно было необходимо, который дышал им и жил для него.

Подзаголовок книги «Актёр на троне» — не просто название. Именно в этом по моему мнению центральная идея Дурова. Дело в том, объясняет автор, что Нерон воспринимает власть в значительной степени как сцену. Он страстно желает выступать перед зрителями, получать аплодисменты и срывать овации, создавать впечатление и вообще быть любимцем публики, ему очень важно и принципиально побеждать на всех соревнованиях, состязаниях, играх и фестивалях, превращая в итоге императорскую власть в красочное представление. И все же нельзя признать, что Дуров окончательно доказывает, что Нерон был прежде всего артистом, а политика его интересовала мало. Это скорее личная и субъективная интерпретационная модель автора.

Одна из самых драматических страниц в жизни Нерона это, конечно же, пожар Рима. И здесь недостаток источниковедческой критики снова становится особенно заметен. Дуров описывает пожар очень живо, атмосферно, почти кинематографически. Но те, кто знаком с современными исследованиями и трактовками, в очередной раз сразу же задается вопросом: а где доказательства того, что Нерон действительно поджёг Рим? И здесь, я считаю, Дурову следовало бы гораздо активнее поставить рядом разные свидетельства. Тем более известно, что современная историография относится к вопросу о вине Нерона гораздо осторожнее, чем массовая культура.

В эпизоде с «Золотым домом» Дуров показывает Нерона не только как расточительного безумца, но и как человека, который создаёт совершенно новый образ императорской власти. В результате всего сказанного возникает прежде всего символ безмерности Нерона. Хотя, возможно, архитектурная и политическая сторона «Domus Aurea» могла бы быть разобрана немного глубже. Александр Бэтц в своей менее «художественной» биографии Нерона уделил этому грандиозному проекту довольно много внимания.

Однако же самая захватывающая глава книги посвящена заговору сенатора Пизона. Автор достаточно убедительно представляет заговорщиков, Нерона, Сенеку, Пизона, вовлеченных в тайный сговор военных; подробно останавливается на сыплющихся как ливень доносах перепугавшихся до смерти сенаторов, добровольно оговаривающих своих друзей и родственников, а в одном случае даже собственную мать, лишь бы спасти свою трусливую душу; впечатляюще рисует нелицеприятные картины и сцены допросов и казней. Но читая подобные описания необходимо помнить, что большая часть подробностей приходит из позднейших повествований. И автор не всегда достаточно ясно отделяет «это произошло» от «так это представил источник».

Последние главы книги посвящены бегству Нерона, распаду его власти, восстанию и его смерти. Знаменитое предсмертное горестное восклицание Нерона «Какой артист погибает!» становится логическим завершением всей книги. По композиции Дурова получается замкнутая конструкция: актёр → император → актёр на троне → актёр в роли собственной смерти. Красиво и литературно.

Очень важным для книги является послесловие автора. В нем Дуров переходит от Нерона как персонажа к Нерону как мифу. Он показывает, как из исторического императора постепенно возникает прежде всего образ чудовища и воплощения тирании; гонителя христиан; Антихриста; безумного артиста; символа разврата. Конечно же Дуров прекрасно понимает, что Нерон и образ Нерона — не одно и то же. Именно это и спасает книгу от слишком простого обвинения в некритичности.

Если все же сравнивать две биографии Нерона — Дурова и Бэтца, то необходимо, наверное, поставить между ними особенно большой временной водораздел. Дело в том, что Дуров писал свою книгу в 1990-е. Бэтц же продукт гораздо более поздней историографии, когда исследователь значительно осторожнее относится к традиционному образу Нерона. Поэтому мне показалось, что после Бэтца некоторые места Дурова действительно выглядят несколько старомодно. Но одно из справедливых достоинств книги это то, что Дуров часто бесспорно литературно живее Бэтца. Он умеет сделать из истории сцену. Бэтц же менее нагляден и чаще заставляет читателя задумываться, противопоставлять и анализировать существующие источники.

Никак нельзя не отметить, что Дуров исторически добросовестен, но вот методологически он все же не всегда достаточно критичен. Он ни в коем случае не выдумывает Нерона произвольно. Он добросовестно работает с античными источниками и обладает серьёзной филологической подготовкой и является специалистом по римской литературе. Но используемая им более художественная форма позволяет ему представить происходящее так, что если источник рассказывает об этом, то можно попробовать представить, как это возможно выглядело. А современный историк, такой как Бэтц и, особенно, очень осторожный в своих выводах и предположениях Баррет, предпочитают утверждать, что источник бесспорно рассказывает об этом. Но можно ли на этом основании считать рассказ достоверным? Именно этого этого сомнения и осторожности в реконструкции Дурову порой и не хватает. Дело в том, что на мой взгляд, Дуров иногда превращает античного автора из свидетеля в рассказчика. Потому что слова Тацита это не свидетельства, записанные на видеокамеру. А анекдоты, байки и слухи Светония и очень тенденциозные и намного более поздние высказывания Диона Кассия — тем более. Особенно, когда их версии превращаются в художественную сцену без постоянной маркировки степени достоверности. И тогда читателю трудно понять, где заканчивается исторический факт и начинается реконструкция. Однако, с другой стороны, Дуров понимает, что Нерона нельзя объяснить одной формулой «безумный тиран». Очень важно помнить, что у него есть и артистический и музыкальный талант и политические способности; его отличает неудержимая и очень искренняя любовь к искусству; ему присущи и честолюбие и стремление нравиться; он испытывает огромный интерес к публике и потому он чувствует зависимость от окружения и желание быть не только правителем, но и любимцем. Нельзя также забывать, что немалое влияние на него оказали сложнейшие отношения с Агриппиной. И это гораздо сложнее традиционного портрета «монстра».

После таких работ как аналитические биографии Баррета, Ренуччи и Бэтца, Дуров, конечно, не последняя инстанция, но пример весьма яркой интерпретации. Теперь можно видеть одновременно двух Неронов: того, о котором рассказывает Дуров, и того, которого позволяют восстановить источники после их критического сопоставления. И Дуров однозначно гораздо ближе к художественной биографии, чем к академической биографии, несмотря на огромную филологическую эрудицию автора. И при чтении ярких и почти художественных описаний сцен из общественной и личной (!) жизни читателя почти наверняка постоянно преследует вопрос: «А откуда Дуров это знает?». И как всегда в подобных случаях это тайна, покрытая мраком, похороненная под неподъемной глыбой двух тысяч лет бурной человеческой истории…